Это было давно. Очень давно. Но было.
Произведение строго документальное. Стенограмма, фактически. Практически так. Ничего от себя. Ну – может самую малость. «Чуть-чуть для эротизму» — как любит говорить мой приятель. Но знакомые с персонажами люди – очень хвалят. «Грибов у тебя – как живой! Прямо вот… И Борька тоже…» Я горжусь этим своим творением. Но… есть одно «но»… Ненормативная лексика.
Я не люблю ненормативную лексику. Крайне редко ее употребляю. Только в случае болевого шока.
Но она существует и это медицинский факт.
Узнаваемый образ реального человека в прозе получается только в случае сохранения его реальной лексики. Если ввести цензуру — это уже не тот человек. Другой. Нереальный. А мне хотелось показать реального человека. Не очень симпатичного. Но довольно яркого. Яркий продукт эпохи. На мой взгляд. Хотя, вернее, это продукт характера и темперамента, а не эпохи. В другую эпоху это был бы тоже яркий продукт. Хотя — для многих весьма неприятный. Но — занятный.
Все персонажи — реальные. Персонаж «Приятель» — это я. Остальных называть не буду.
Приношу извинения за документальность. Женщинам, детям читать это не рекомендую. Я предупредил.
Осенью на даче
(музыкальная пьеса в одном действии для баритона и двух теноров)
Действующие лица:
Борис Соколовский, дачевладелец, 38 лет
Грибов Владимир Григорьевич, безработный, 48 лет
Сергей, он же Приятель, лет 35
Второй год перестройки. В стране идет борьба с пьянством. Дачный поселок Академии наук на берегу Москва-реки. Поздняя осень, шуршание дождя, река, сосны, безлюдье. Между соснами старые деревянные дачи, сторожка, кухня в стадии то ли длительного ремонта, то ли перестройки. За кухонным окном — пламенеющий лист клёна. Возле окна стол, за которым сидят Борис и Грибов. На столе большая иностранная бутылка с мутной жидкостью , консервные банки, с торчащими из них ложками, буханка чёрного хлеба. Входит Приятель.
Грибов. …Мы с ним поддавали. Привет, Серёга. Он мне позвонил: «Володя, приди, блядь, я один, мне скучно.» Он, ветеран, бля, конечно. Хотя ему ногу оторвали, когда тянули его в армию, но он сделал себе, что он ветеран. Что как? Ну, его в армию тянули, он упирался об порог и ему ногу оторвали, блядь. Участвовал в Великой Отечественной? Участвовал. Ногу оторвали, блядь, ему…
Борис. Хуйня это. Я этого Хованского терпеть не могу, но ты хуйню говоришь. А его я терпеть не могу. Что он, что Раф — два разъебая.
Грибов. Ха-ха, ты отвлёк меня. Ладно, не буду вспоминать про это. Что интересно, вот они давно друг друга знают, да? Они оба приходят ко мне жаловаться друг на друга. Я с ними обоими в хороших отношениях. Причём в честных. Они старше, я это понимаю, но я не преклоняюсь перед ними. Честные мужицкие отношения. Я их уважаю за старину, за то, что они знают, ну, а в остальных вопросах говорю: «Пошли вы, мужики, нахуй!» И они жалуются один на другого, Хованский приходит жаловаться на Рафа, что какой он разъебай, как он его обворовывает, какие-то два кирпича утащил ещё двадцать лет назад и не отдал ни хуя их. Раф приходит и жалуется всегда на этого. Вот соседы. Живут сорок лет вместе, блядь. Рядом живут-то. Так вроде всё нормально, а вот так — ненормально. Борька тоже ведь житель коренной, он знает все эти отношения. И вот получилась такая вещь: сижу я у Хованского. Он меня сам позвал: «Приди, мне скучно.» Я пришёл. У него было две бутылки портвейна. Хуёвенького. Ну, портвейн типа «Агдам». Я говорю: «Ну, ты чего звал-то?» Он: «Ты знаешь, я хочу с тобой выпить.» И начал ругать Сундукова: он взяточник, они все берут, ты самый честный, ты самый хороший, блядь, всё. «Ну, короче, что тебе нужно от меня?» «Научи меня плитку класть.» Ему там в кухне нужно стенку плиткой выложить. Ну, взбрело ему, князю. Князь, он же что хочешь может придумать, И мужики ему сказали: «Метр квадратный стоит» — дай бог не соврать, — «восемь рублей.» Кладки. Ему, видно, жалко денег-то. Он решил сам. Ну, я ему рассказал, показал. «Вов, ты понял?» «Понял.» Сели, только разлили — идёт Раф. Хованский говорит: «Выпивай или прячь!» Я говорю: «Вов, ну ты что, ёбть? Ну как это? Я разъебай, конечно, но как это — прятать? При чём тут прятать?» Мало ли что может быть… Ну, вот ко мне пришёл кто-то, я с ним в плохих отношениях, я с ним поздороваюсь, я ему не предложу ни хуя, но как это — прятать?
Борис. Серёг, ну ты чего сидишь-то? Давай бери рюмку, тарелку. Там, в буфете, ты знаешь где. А то мы народ горячий, мы тебя ждать не будем.
(Приятель выходит в соседнюю комнату, открывает скрипучий буфет, достаёт гранёную стопку, тарелку, возвращается)
Грибов. …Раф не уходит ни хуя. Хованский вроде… я же к нему пришёл в гости. Я говорю: «Вот видишь, Раф, Хованский не может сказать нихуя. Он трясётся весь, он даже не пьёт и не жрёт нихуя.» Раф не уходит. Я говорю: «Ну, Володя, давай сделаем так, проще, давай спросим, блядь: «Раф, ты хочешь выпить?»» «Нет, я выпить не хочу.» «Вов, давай — пьём. Налито уже всё, ёбтвоюмать.» Подняли, чокнулись. Раф говорит: «Вы знаете, у меня желудок вообще-то больной, но если бы мне дадите что-нибудь, то я выпью за компанию.» Я говорю: «Володя, ёбтвоюмать, ну налей Рафу-то нахуй!» Ругаюсь матом. Вот Борька не даст соврать, я с ними ругаюсь, я их крою, блядь, запросто. Налили. Раф стоял там, у перил. Подходит. Я говорю: «Ёбаный Раф, ну, садись, нахуй.» «Нет, я лучше постою. У меня желудок, блядь, бурлит, нахуй.» «Отнять у тебя?» «Нет, нет. Я выпью.» «Подняли?» «Подняли.» Все — подняли, чокнулись, выпили. «Раф, ты будешь ещё пить?» «Не, не, не. Всё, спасибо, нет.» «Раф, уёбывай нахуй.» «Нет, я поговорю с вами. Я пить не буду, я поговорю.» «Наливай тут же вторую-то, ёбтвоюмать. Раф, тебе наливать?» «Не надо.» «Ну, блядь, РаФ, больше тебе хуй достанется. Сейчас я, блядь, всё специально выпью.» «Ну налей тогда немножко, пять капель.» Вот так мы с ними пили, ха-ха-ха. Ладно, Борька, ты чё не наливаешь-то? Давай наливай, ёбтвоюмать! Заслушался, блядь. Видишь, Серёга уже ёрзает, все штаны протёр, нахуй. Ну, давай. Ух. Фу-у-у. Да-а-а.
Приятель. Ну, вы, ребята, хохмачи. Это же что-то особенное, это нельзя пить.
Борис. Вкус странный, конечно, но пить можно, я проверял. И уже самогоном не так отдаёт.
Грибов. Ты понимаешь, что… Если бы ты его пил почаще, блядь, то организм бы у тебя привык, нахуй, и всё было б спокойно. Ладно, я вам сейчас другой случай расскажу. С Рафом с этим же. Нанялся я ему делать трубу, Рафу. Штукатурить. На даче. Ну — стольник стоит. Вот Борька считает, что много. Я тебе честно скажу: я работал практически без страховки. Лазил там. Крыша крутая, сам знаешь. Получилось как? Раф говорит: «Вот, блядь, нужно срочно сделать, никто не берётся.» Я говорю: «Ну ладно, я, Раф, берусь.» Штукатурить приходилось мне вообще-то, но вот именно трубы… На высоте работать с трубами… Ты же работаешь под нагрузкой, ты же не смотришь, что там тебя держит, ты же не видишь — сзади тебя пропасть! Труба стоит на краю. Там два метра и всё — пропасть, нахуй. Мне нужно штукатурить. Раф говорит: «Володя, давай я тебе буду помогать.» Я говорю: «Как? Paф, ты мне заплатишь и больше нихуя мне не надо, никакой помощи.» «Я хочу видеть, что делается, контролировать твои действия…» И мы начали с ним работать. Я командовал, честно говоря, Раф делал замесы сам. Воду лил, песок носил. Я его заставил песок этот просеять, чтоб все было чётко. «Раф, если не просеешь, там потом затёры будут, я потом переделывать не буду нихуя. Мне ебать тереть эти твои, блядь, грехи, это твоя труба-то, блядь, для тебя же делается.» Вёдра таскал он по лестнице сам, замесы делал под моим руководством. Я ему говорил: «Столько-то песка, столько-то цемента, столько-то воды.» Он мешал и таскал. Вёдер пять или шесть он мне затащил. Я работал восемь часов. Раф меня просто подстраховывал. Помогал и подстраховывал. Я на весу работал. Я свободно ходил по крыше безо всего, но когда я верхнюю часть сделал, стал нижнюю делать, он меня страховал. Он же альпинист, принёс концы, сделал страховку и меня подстраховывал. Мне нужен был упор, вот он меня подстраховывал. Но это в конце. Минут двадцать всё это длилось. Ну — всё сделали. Принимал работу он. А кто ещё примет — бабы его не было тогда. Принял. А он жил у Гольдмана на даче. Его дача в то время была неотопляемая. Вот мы пришли к Гольдману на дачу, я говоря: «Раф, ты принял работу?» «Принял.» «Вопросы ко мне есть? Шоб потом не было: «А-а-а, Грибов…»» Вот сидим мы на даче у Витьки, в кухонке, бля, выпить, правда, нихуя не было, чайку он мне поставил, башмаки сняли, сидим… «Вов, сколько я тебе должен?» «Раф, ёбть, ты сам знаешь, что стольник. Мы с самого начала договорились, что стольник,» «Стольник?» «Стольник.» «Это что — прямо сто рублей?!» «Прямо сто рублей.» «У меня нет таких денег.» «Как, ёбть, Раф,.. Это несерьёзно. Как это так — нет таких денег? Нет пятёрками — давай рублями. Чего у тебя нет?» «Пойду посмотрю.» У него, видно, мешки где-то стоят набитые, как вот у Борьки с гвоздями, он не помнит, блядь. Ушёл, куда-то в кладовку завернул, приходит, руку в кармане держит, мне не показал ни хуя. «Володя, а сколько ты мне заплатишь за мою работу?» Я: «Раф, а сколько хочешь, столько и возьми.» «Как же это так, ты определи.» Я говорю: «Раф, нет. Вот мы с тобой работали вместе ведь?» «Вместе.» «С начала и до конца?» «С начала и до конца» «Всё делали вместе?» «Все.» «Сколько стоит всё? Сколько ты говорил?» «Сто рублей.» «Вот сколько из ста рублей тебе нужно — все и забери! Сколько хочешь. Не спрашивай меня». «Ну, сколько можно?» — «Сколько хочешь!» «Ну, я себе возьму пятьдесят…»» «Возьми пятьдесят.» «А если сорок?» «Возьми сорок» А если тридцать?’ «Ну, возьми ты тридцать, ёбть, Раф! Ты определи свой труд, ты кандидат наук, у меня четыре класса образования, работали мы на высоте вместе. Я выполнял работу, ты мне помогал. Я выполнял особо сложную работу, ты — неквалифицированную. Но, если бы ты мне не помогал, я бы её не выполнил?» «Нет, нет. Ты знаешь, я тогда тридцать пять возьму.» «Ну бери тридцать пять.» «А у тебя сдачи есть?» Я говорю: «Ты знаешь, у меня сдачи нет нихуя.» «Щас, щас, я найду.» Приходит, принёс. Я взял. Он: «Ну как?» Я говорю: «Раф, это же твои деньги. Ты ж сам взял-то их» «А ты на меня обижаться не будешь?» Вот такой разговор, для фельетона, бля. Я домой прихожу, Зина мне говорит: «Ты чего мало денег-то принёс, Вов?» Если бы по-хорошему: ты хозяин, ты мне помогаешь… Ну, скажи: «Вов, ставь мне коньяк, я тебе помогал, бля! Ну нахуя мне брать деньги с тебя, потому что мы с тобой в общем-то договорились. Ты ставь бутылку коньяка, мы с тобой выпьем, посидим, поговорим — и всё! И спасибо тебе.» Это была бы, ты понимаешь, щедрость. Борька, если ты так будешь наливать, мы эту бутылку сегодня не выпьем нихуя. Если тебе жалко, ты так и скажи: «Это я вам специально такое говно выставил, да ещё и наливать не буду нихуя.»
Борис. Не шуми. Допьём. Ещё не вечер. А если не нравится — не пей. Серёг, ты ближе всех, достань там грибы из холодильника, я забыл про них.
(Приятель уходит, возвращается с банкой грибов)
˝———— ̏
Грибов. …Вот. И у Витьки было шесть рублей. И мы вместо бензина… Хуй с ней, Зина раскричится, конечно, но куда нахуй деваться ей. Приезжаем на Посад, там человек двести. Ну, Витя там присмотрел мужика знакомого из деревни. И начали мы решать — что же взять: коньяк, пиво, шампанское — больше нихуя там не было. Я-то любитель пива, а Витя его не любит нихуя. Я ему говоря: «Давай ящик пива возьмём, бля. Мы с него и забалдеем и посидим…» Витя: «Нет, я его не буду пить, давай коньяк.» По шестнадцать рублей взяли. А он раньше подарил Зине… нам обоим… шесть рюмочек коньячных. Он сначала налил по кружке. Я ему говорю: «Давай лучше побалдеем, нахуй. Такие деньги отдали и вылакаем сейчас, и нихуя. И мы этот коньяк пили — два часа! Хули — рюмочка-то! Я, причём, не глотаю её всю, а немножечко глотну и начинаю там полоскать, разговаривать. И без закуски почти. И вы знаете, мужики, вот с этой с одной бутылки… Зина приехала, бля-а-а… а мы уже ни уха ни рыла… Но мы её встретили. Мы её увидели в окно, быстренько… там на полрюмочки ещё оставалось коньяку, мы её на подносик, закусочку — встречаем. Она попробовала кричать, но хули — взятку-то ей уже принесли, выпить ей оставили. Она говорит: «Мужики, неужели вы с одной бутылки такие хорошие?» Мы же специально не жрали нихуя, чтоб окосеть. И пили рюмочками такими маленькими. И забалделось.
Приятель. Вот народ приспосабливается! Будет коньяк по сто рублей — колоться начнут этим коньяком. Чтоб сразу в кровь. Или в глаза будут закапывать.
Грибов. По восемь рублей на рыло отдали. Ты что! Дневной заработок рабочего средней квалификации. Да, давай… давай ещё выпьем! А-а, у-у-ух, ф-ф-фе. Ху! Ой, бля.
Борис. Хорош! До жопы пробирает. Давай грибы. Греби оттуда.
Грибов. Дай-ка я грибочек выловлю…
Борис. Грибочек пальцем выловил, отвёл туманно взгляд…
Приятель. Кто так хорошо сказал?
Борис. Сжевал грибок и вымолвил: «Нет, не люблю маслят.» Это Галич.
Приятель. Я вот сейчас Владимира Григорьевича послушал и ещё раз убедился — страшно далеки мы от народа. Народ говорит другим языком. Народ говорит ёмко. Любую мысль в трёх корнях может выразить, мне недавно об этом же наш бывший лаборант рассказал. Замечательный был лаборант, но уволился и теперь- на мебельную фабрику устраивается, распиловщиком. Приходил нас навестить и делился впечатлениями от нового места работы. «Я, — говорит, — пока тут с вами канителился, разучился говорить с народом. Общего языка не нахожу. Иногда просто теряюсь. Вот мне медкомиссию проходить надо было, а это дня два там толкаться, в поликлинике, мне неохота. Я говорю: «Дядь Вань, чё-то неохота мне на медкомиссию эту.» Он говорит: «Ладно. В обед позвоню главврачу.» Это бригадир, я в его бригаду иду. Ну, его весь город знает. У них знаешь какой бригадный подряд? В бригаде числится человек двадцать. А работает — восемь. Остальные — алкаши. Ну, такие уже алкаши, которые политуру пьют, клей — всё, что можно достать на фабрике. Они появляются только в дни получки. Рублей по триста получат и сразу отдают. Не все, конечно, что-то им оставляют за труды. Да они, вообще-то, появляются иногда на работе, алкаши, бывает у них такое. И вот — все довольны. Алкашей никто не привлекает за тунеядство, мужики эти в бригаде зарабатывают… Я же куда попало не пойду работать. Так, значит, настаёт обеденный перерыв и мы с бригадиром идём звонить. В приёмную идём, к директору. Там телефон стоит и секретарша сидит. Молоденькая девочка, розовая такая, лет восемнадцати. Мне сразу же понравилась. Дядя Ваня топает к телефону, берёт трубку и сразу: «Верка, эт ты что-ли, блядь?» На том конце помолчали и ответили, что это не Верка. Тот: «Да? А Светка где? В отгуле? Вот сука. А-а, Машка, эт ты! Узнала, пизда… А Верка что — всё блядует?» Девочка эта сидит, краснеет, я тоже застеснялся. Отвык тут с вами от простого языка. Директор выходит: «Иван Митрофанович, ты б постеснялся всё-таки. Нина вот сидит.» Тот: «Да? А чё ты тут сидишь? Время — обед.» Она так смущённо: «А я здесь обедаю…» «Вот и жри и не слушай, что тут старшие по телефону говорят.»
Грибов. Серёжка, послушай меня, Всё правильно. Всё правильно. Он же на своём языке говорит-то. Хули тут стыдного? На кого тут оглядываться? На интеллигентов этих ёбаных? Он что — слово «хуй» не слышал? Тогда, значит, он в армии никогда не служил. Там бы привык быстро. Там от старшины до маршала… Боевое оружие, блядь.
Приятель. А если женщина?
Грибов. Значит в очереди за керосином не стояла. Постояла бы — все слова бы знала. Я вот в детстве ходил туда, за керосином, блядь, моментально всему научился. Моментально. Любые слова мог говорить и слушать совершенно спокойно. Спокойно! А эти интеллигенты очкастые… Я их и за мужиков-то не считаю, они же, блядь, в пивную даже зайти бояться. А там, блядь, как раз нормальные люди. В дыму в этом, в этом стойле. Там нормальный разговор идёт. А этому хую очкастому кажется, что тока он зайдёт, его на куски порубят и начнут закусывать.
Приятель. Ладно, Володя, просили меня никому не говорить, но тебе скажу.
Грибов. А-а, ну давай.
Приятель. Верные люди говорили: Горбачёв, когда с пьяницами разделается, возьмётся за матершинников. Я очень этого жду.
Грибов. Серёга, я скажу тебе так: ты меня охуительно напугал. Ты видишь — я рюмку в руках удержать не могу, вот до чего ты меня довёл, разъебай очкастый. Но я тебе скажу по-другому: заебётся он бороться. О! Даже стихами, блядь… Они же мудаки там все, наверху-то. Ну как можно с этим бороться? Они что, блядь, говорят: «Грибов, если ты всю неделю пить не будешь нихуя, мы тебе в субботу такую тёлку устроим!?» Взамен-то они ничего не предлагают, ёбтвоюмать-та. И заебутся они бороться, мудаки. А по мату… Знаешь, мы тут с Зиной как-то ехали… и разговариваем. Ну, по мату у меня теория уже давно сложилась, но — своего характера. Вот. Ну, я с Зиной стал разговаривать, говорю: «Зин, вот смотри, значит, многие народы… мира… как таковой, мат… нету у них мата. Это у нас материнский корень-то — «мать». «В бога мать», «матюгаться» — всё это один и тот же корень получается. А у других народов нет таких ругательств. Вот как мы понимаем — нету у них. Никаких.
Борис. Неправильно. У всех есть ругательства.
Грибов. У них достаточно сказать: «Боря, ты плохой.» Это всё, это самое страшное слово. Больше они не знают, хуже слов-то у них нет просто. Или в другой нации, например: «Ты трус!» Всё, для него это обида на всю жизнь. И для всего его рода. Это для него охуительная обида. Вот ты мне скажи: «Грибов, ты трус!» Я тока посмеюсь и скажу: «А пошёл ты нахуй.» Вот, ты понимаешь, чтобы русского человека обидеть… Мат — это что? Это ругательство. Но не только. Это ещё… Вот мы с тобой сейчас разругаемся из-за чего-то, по пьянке, принципиально. Но мне ещё бить тебя неохота, жалко. Очки твои, блядь, жалко. И я тебя ебану словом. Слово — здорово может ёбнуть. А почему — никто не знает. Они же нихуя не значат, слова-то эти. Это у нас от смешения всех наших языков, сколько, значит, у нас языков тут было… и произошли короткие АККУМУЛИРУЮЩИЕ выражения. И поэтому получается такая штука, что, например, Зин, давай так — я больше не буду говорить: «Пошла ты, Зина, нахуй!» Я буду говорить: «Пошла ты на половой орган!» Или вместо: «Зин, заебись ты в доску!» я буду говорить: «Зина, ты по половому… половым женским органом…» Вот видишь, как длинно и непонятно. Пока говорил, начало забыл уже, ёбтвоюмать. Или, например — «заёба». Это значит… «половым актом по голове стукнутый»… вот так, примерно, будет звучать. Ну как так — половым актом по голове стукнуть, ёбтвоюмать? Половым актом по голове… Это вообще, блядь… Половой акт, это вообще… труд просто. Процесс целый. Ну как можно процессом стукнуть по голове? Правильно ведь?
Борис. Ну-у…
Грибов. Ну, поговори, ладно. Поворкуй.
Борис. Ну, всему этому есть другие объяснения, И, вообще, тебя не поймёшь. Я не понимая, что ты сказать хочешь.
Грибов. Ну, что я тебе могу сказать, Боря… Хуёво. Хуёво, что ты меня не понимаешь. Значит слушаешь ты меня, блядь, невнимательно. Другой бы сказал, что ты мудак просто. Вот слово «мудак», оно…
Приятель. Вообще говоря, люди этим занимаются давно. Есть такая наука — филология. Язык изучает. И мат она тоже изучает, куда ей деваться. Не печатают только труды эти. Не принято у нас. Слова очень плохие, непечатные. Это для специалистов только.
Грибов. Пожалуйста, пусть объясняет, кто хочет. Я с ним буду спорить, и спор этот никто не выиграет, бля. Потому что критерия нет нихуя. У нас ведь ни одного академика нет по мату, да? Лауреатов Ленинской премии за сохранение мата тоже нет?
Борис. Нету, но этим люди занимается пограмотней тебя…
Грибов. Ёбтвоюмать, да меня это нихуя не волнует, ничего это не доказывает, бля.
Борис. Там просто известные некоторые вещи есть.
Грибов. Ну что может быть известно, скажи?
Борис. Ну-у-у… Из того, что ты сказал, что, действительно, образы… при употреблении определённых матерных выражений… они могут пониматься…
Грибов. Борь, подожди, всё, я тебя выключаю нахуй. Ты, блядь, все… Философию выключай. Я тебе скажу проще. Татьяна Степанова… Ты знаешь, да? Танька… Вот я тебе расскажу, что русский человек так устроен, что без мата он не может нихуя. Вот Танька — баба жила в стерильных условиях. Отец у неё полковник. Мать никакого образования, как многие жёны офицеров, блядь, не имеет, была, значит, просто обыкновенная блядь, которая моталась со своим мужем по гарнизонам, ебалась, где могла, ну и двух детей своих растила. Моталась, моталась, муж дошёл до полковника, она всё равно ходила в рядовых. Но, тем не менее, Таньку и сына держали в строгости. Отец военный, детей в строгости держали. Сын стал военным тоже, офицер стал флота, Танька кончила десять классов, никуда не ходила, её мать встречала из школы. До десятого класса её мать ходила встречать. Танька росла в стерильных условиях, что такое мат — она вообще не слышала. Друзей не было у неё. Была одна подруга, которая вместе с ней сидела за одной партой, и когда к ней эта подруга приходила, то мама здесь тоже сидела. Она слышала весь разговор, она контролировала всё, нахуй. Вот, значит, десять классов кончила и, значит, куда? В путь. У неё, видимо, талант, способности, решили двинуть её в другую сферу, в сферу обслуги. Кончила она там курсы какие-то, блядь. Какие-то, значит,… администраторов,… гостиничного типа. То — есть работать в гостинице может. Администратором может, директором и всё такое. И вот она только курсы эти кончила и тут — Олимпиада. Это, значит, в восьмидесятом году дело было. Кольке Степанову, он года на два меня моложе, ему лет сорок тогда было. Ну, примерно. Он решил побывать на Олимпиаде, поучаствовать. Единственный раз ему выпало, а больше никогда за всё жизнь не выпадет. Возможность такая. Он мужикам говорит: «Парни, если можете — сделайте. Может есть связи,..» Он москвич, секретарём райкома комсомола был, в ЦК работал. Связи есть. И ему сделали мужики возможность. Потанцевать там с девочками, на Олимпиаде. То есть ему дали костюм, всё, герб Советского Союза, нахуй. И вот он туда ходил, он считался участник. Но ни по какому виду спорта он не проходил в его возрасте. Он избрал правильный вариант. Там же, блядь, эта — культурная программа. Блядки, короче говоря. И там же всё готовили, танцы эти — их же тоже готовили. Я с ним ездил несколько раз. Зал — охуительных размеров, во дворце спорта это было. Вокруг сеткой металлической всё огорожено. Я там, за сеткой, а Колька внутри прыгал. Но там, я вам скажу — тёлки! Там такой разбор был, блядь! Вот сидят бабы — штук 150 в зале. И мужики сидят. А физруки, инструктора эти — они работают. Они смотрят кто как танцует и формируют пары. Они соображают в танцах, они меняют партнёров. Просто взял вот так за руку, поставил, бабу оттуда привёл, поставил к нему. И смотрят — кто как с кем ладит. То-есть они комплектуют, подбирает пары. На ходу, хуй его знает, зачем это. Не знаю я. Олимпиада… чтоб всё было… сам понимаешь. Кольке поменяли несколько партнёрш, и вот с Татьяной у него получилось лучше всех. То есть он стар, он не может так здорово прыгать, как молодой парень, но он чётко понимает такт музыки и ему такую партнёршу подобрали, с которой у него лучше всех танец получился, которая может его вести, заводить. И они там танцевали. И чем кончилось? Он начал её приглашать, всё… И всё дальше, дальше… Сюда её привозил. Она целка была, но он всё сделал спокойно, он её научил всему и она, видя его способности… видя, что в своём окружении она ничего лучше не найдёт.,. Ну, короче, у Кольки с ней проблем не было. Только одна. Вот они как-то приехали… Короче говоря, я учил её ругаться матом. Что такое мат — она не слышала. Она в стерильных условиях росла. Ни отец, ни мать, ни в школе — никто не ругался. Я, например, говорю: «Пошла ты нахуй! Что такое, Тань, пошла ты нахуй?’» «Владимир Григорьевич, вы знаете как — вы мне объясняйте. Чтобы я поняла до конца, вы мне объясняйте.» «Я могу и показать, блядь. Показать?» «Не надо. Вы мне так объясняйте.» Ну, я ей объяснил, я расшифровал всё. Первое время Степанов, блядь, балдел. Года полтора он балдел. Она говорит: «Меня Владимир Григорьевич научил. Степанов, ты не обижайся.» Вот она, чуть что, говорит: «Степанов, отсоси!» Или: «Степанов, пошёл ты нахуй!» Мягко так. Ему нравилось. Любимая женщина говорит. Мягко так говорит, с лаской. Не обижался. И я её научил ругаться. Я ей говорю: «Тань, вот начальник начнёт к тебе приёбываться, ты ему говори: «Сука, отсосёшь сам!» Посмотри на его морду, как он будет дёргаться, как у него руки будут дёргаться, нахуй. Или скажи: «Козёл сраный! Тебя ебал в жопу вот тот-то!» Он как запрыгает, блядь, перед тобой. А ему делать-то больше ничего не остаётся. Для него охуительная обида будет. Он как фонарь будет торчать. А ты спокойно уходи, больше не разговаривай». Я целую школу преподнёс ей. И она всё поняла. Как бьёт слово здорово. А почему — никто не знает. Вот я тебе скажу ласково: «Боря, пошёл ты нахуй», — и ты не обидишься нихуя. А если скажу со злостью — полезешь драться. Поэтому тут ничего невозможно доказать. Вот мат здесь ходит и ты нормально понимаешь эти выражения. А их невозможно объяснить. Это что? Это аккумуляция мыслей. Вот я Зине говорю так (это моё мнение): «Мат — это аккумуляция мыс-лей! Многих фраз — в одну фразу. Или в одно слово.» Ты не согласен что-ли нихуя? Вот одно слово: «разъебай». Всё. За что… Не надо говорить, что у тебя очки хуёвые, что руки, блядь, дырявые, что ты спишь в одном тапочке… Тебе хватит одного слова. Вот так. Ладно, давай ещё, мы с тобой не пили ровно неделю. Боря — за нашу способность пить твою дрянь! Ух! Фу-у-у. Борь, добавь масла-то в капусту, хули ты жалеешь?
Борис. Вот гад, когда это я жалел чего-нибудь?
Грибов. Серёг, я тебе сколько уже говорю, я тебя могу познакомить с тёлкой. Бесплатно, блядь, бесплатно. Ты учти, я уже полтора года без работы, мне деньги нужны, если ты мне дашь — я не откажусь нихуя. Серёга, я перешёл эту грань, за деньги я тебе и помочь могу, свечку могу подержать, всё, что попросишь…
Приятель. Замечательный ты человек, Владимир Григорьевич, широкой души человек, но хам и мерзавец. Вот, что тебя портит.
Грибов. Нет, Серёга, ну ты мудила. Я же тебе добра хочу, а ты, блядь… Ну и хуй с тобой. Это мне, блядь, на роду написано — меня никто не понимает. Ты знаешь, какое у меня образование? У меня нет никакого образования. Я тебе говорил: четыре класса. И когда я уже работал от ЦК комсомола, мне говорят: «Напиши заявление. Тебе ничего делать не надо — напиши заявление и будет диплом. Через пять лет.» А я говорю: «Не хочу. Я хочу вот на этом остановиться.» (драматическим шёпотом) Меня не понимали! Мне сестра родная говорит: «Как ты живёшь — я не понимаю! То ты начальник, то ты рабочий, а то вот вообще — безработный.» Не понимает. А потому что мне нихуя не надо. И я нихуя не боюсь теперь. Чего мне бояться? Я все прошёл — до Верховного суда. Без скандала! Без скандала. Вот ещё один вариант остался. Если снова нихуя, а так оно и будет, я думаю, то я тогда — бросаю кость! Я Зинке уже сказал: «Мать, мне бояться нехуя уже. Я до весны подожду и если снова нихуя, то я такую кость бросаю: иду к американцам, Скажу: «Везите меня к себе в Америку как безработного по обмену опытом.» Вот так. И чтоб потом вернуться, вернуться, без этой поебени, конечно. И я им там скажу всё как есть. А потом вернусь. И посмотрим. И про тебя скажу: «Талантливый учёный, живёт, блядь, как собака. На генеральской даче. Жить ему негде, мудаку.»
Приятель. Давай, давай — поезжай. Похлопочи там за меня.
——-
Грибов. Нет, ты знаешь — я нихуя не боюсь. Это у меня в крови сидит. Я всю жизнь воюю, нахуй. Поэтому я вне партии сейчас остался. Ну как… партийный билет-то у меня на руках, но я считаю, что я вне партии. Я считаю, что партия в данный момент… она проиграла, потеряв… я хвастаюсь уже — такого мужика, как я. Партия проиграла. Потому что враг, как я ей враг… Потому что авторитет для меня нихуя не значит, нихуя не значит. И, вдобавок, я привык отстаивать свои убеждения.
Борис. Знаешь, Володя, мне плевать на твою партию и на ваши сложные отношения.
Грибов. Правильно, Боря. Но почему я ушёл из партии? Ты ведь это поощряешь тоже? Можешь ты сказать, что Грибов... Борь, скажи — я не карьерист?
Борис. Да уж… это… ха-ха-ха-ха!
Грибов. Борь, постой, ты знаешь, почему я не стал великим человеком? А потому, что я мудак! Потому что я всю жизнь грызусь со всеми органами. Я нихуя не боюсь. Я уголовников не боялся, зеков этих. Я работал когда-то в лагере. Это было… сколько лет назад? В шестьдесят первом году, двадцать пять лет назад. Начальником пожарной охраны я там работал. Это ещё до строек было. Я оттуда ушёл по комсомольской путёвке. И, Борь, ты знаешь, я комсомолу предан, я за комсомол, блядь, душу отдам. За партию — нет! и за профсоюз — нет! За комсомол отдам душу. Я так скажу: я не великий, но то, что я сделал, мог сделать только я. Придёшь с такими вот разъебаями очкастыми разговаривать… Вот, если я тебя убедил — ты пошёл за мной, не убедил — всё, нахуй. У меня путёвок нет, прав никаких нет, квартир нет. Я только могу тебя убедить.
Борис. Зачем?
Грибов. А на хуя ты живёшь-то? Ты же со всеми лаешься. С матерью, с женой, со всеми. Нахуя ты с ними живёшь? Ты их вырежь всех нахуй! Хуёво же в семье-то. Ну? Нельзя. Вот тоже самое и здесь. Я не согласен был, я в комсомоле воевал.
Борис. С кем?
Грибов. С комсомольскими работниками более крупного размера. С ЦК комсомола воевал. Вот я приезжаю из Сибири, блядь, в ЦК комсомола. Там сидит замзавотдела. Сидит пузырь, блядь, ему уже пятьдесят лет, ему комсомольский значок уже стыдно носить нахуй. Но он сидит замзавотдела. Вот такое пузо, блядь. Возле него тёлки с вот такими грудями крутятся, блядь. Я с ним разговариваю, а он меня в упор не видит нихуя. Он просто… Он говорит: «Грибов, короче. Я ж тебе говорил, блядь — тебе нужно выйти к министру. Мы тебе обеспечим.» Ему со мной разговаривать некогда, ему с тёлками разговаривать приятней в сто раз, чем со мной. Но он обязан выполнять какой-то ритуальный обычай только потому, что он сидит в этом кресле ёбаном. И он понимает, что от этих мудаков, которые приезжают из Сибири, просто так не отделаешься. И я… Вот, Борь, я тебе говорю, что я энтузиаст, я комсомолу очень предан, я ему благодарен там и всё такое… И вот приезжают молодые, горят энтузиазмом, все… Потом их ломает жизнь, коверкает, блядь. Сгорели, бросили всё: «Ебали мы твой комсомол!» Это ведь комсомол проиграл. Люди не виноваты, С партией — там по-другому. Там уже другая игра.
Приятель. Эх, Володя, опоздал ты…
Грибов. Чего опоздал?
Приятель. Родиться опоздал. Лет на пятьдесят. Вот тогда ты был бы при деле: «Шашка наголо и лишь холод в груди — красный командир впереди.» Ты бы не знал пощады к врагам революции.
Грибов. Я же говорил, что вокруг меня одни мудаки и никто меня не понимает, блядь. Надоело мне вас слушать, давайте, мужики, я вам лучше спою
Борис. Не надо, не надо твоей музыки! Сидим, разговариваем…
Грибов. Серёг, ты хочешь, чтоб я спел?
Приятель. Давай.
Грибов. Всё, Боря, две трети голосов. Предложение проходит — заебись ты в доску! Я пошёл за гитарой. Без меня водку не пить.
(Грибов уходит)
˝———— ̏
Борис. Хороший мужик Грибов, но больно здоров орать. Глотка у него лужёная. Посидишь с ним вечер и глохнешь. Как возле реактивного самолёта. У тебя что нового?
Приятель. У меня творческая неудача. Я, Боря, между делом создал литературное произведение. Очень хорошее произведение, шедевр. Жанр определить не берусь, вещь получилась очень хорошая, монументальная, двести страниц убористым почерком. Множество персонажей, каждый говорит своим голосом, сюжет интригующий… Сомнений в гениальности творения не было никаких. Поэтому я тут же, как только поставил точку, вручил рукопись самому главному читателю и поклоннику. Дал ему день на прочтение. На следующий день спрашиваю: «Ну как?» Хвалит, но как-то вяло. В глаза не смотрит, формулировки обтекаемые. Я насторожился, мобилизовал ещё одного почитателя. А надо сказать, что эти двое на предыдущие мои опыты реагировали восторженно. Мол, всё брось и пиши, пиши, пиши… Так вот, второй поклонник от комментариев в этот раз вообще уклонился. Сказал только, что есть неплохие места, например, «Послание к Рейгану».
Борис. Это ты сам сочинил?
Приятель. Я, Боря, сам ничего не сочиняю. Нет у меня такого дарования. Я только аранжирую. Музыку, как известно, создаёт народ. А он, иной раз, такое создаёт… сплошь и рядом. И потом из песни уже слова не выкинешь. Я не могу за других слова придумывать. Как сказал, так и сказал. И поэтому мои произведения обречены на подпольное существование. Только тонкий слой избранных и посвящённых… Ну, ладно, смотрю я, что эти избранные реагирует как-то кисло. Насторожился. Подождал неделю, пока пыль осядет, перечитал свою нетленку и ужаснулся. Такая клюква получилась! Пришлось предать огню. Хорошо, что только двое пострадавших. Мне очень досадно. Был уверен, что получился шедевр. И вдруг такая конфузия.
Борис. А что за «Послание к Рейгану?»
Приятель. Я написал что-то вроде дневника нашей северной экспедиции. Ну, всё что окружало… быт и нравы. А жили мы там в общежитии, в комнате, где до нас жили какие-то практиканты. От этих практикантов остался целый культурный слой: картинки из журналов, пластмассовые розы и всё такое. И ещё какие-то листочки. Оказалось — поэма. Запев там был такой: «Послушай, Рейган, пидарас из Голливуда, ты на кого решил войной идти, паскуда?!.» И так далее, довольно длинно и очень патриотично.
Борис. И ты сжёг?
Приятель. Сжёг.
Борис. Зря, ха-ха, надо было Грибову отдать. Он бы на музыку положил. Ты его песен не слыхал? Счастливчик. Ну, ничего, ха-ха, сейчас услышишь. Вообще вам надо с ним объединиться. Как это называется, бля… — литобъединение! Он тоже что-то там пишет, всё грозится прийти почитать. Я отбиваюсь пока. Вот вы с ним объединитесь и будете друг другу читать, ха-ха-ха.
Приятель. Да, пожалуй ты прав, пожалуй рано мне заниматься литературным трудом, плохо разбираюсь в людях. Ты у меня в мемуарах проходишь, в общем-то, как положительный персонаж. А теперь я начинаю понимать, что был необъективен. Слишком много голубой краски. Ну, ничего, исправлю. Давай выпьем за нас с Грибовым, за творческих людей.
Борис. Уж вы натворите! Ну, давай. Ух, косорыловка. Хху-у-у. Это у нас на работе один мужик смачно так произносит. И рыло своё так набок сворачивает. Да, сильная вещь получилась. Одеколон пить и то приятней.
Приятель. Пробовал что — ли?
Борис. Да как-то пришлось… Вот, кстати, я на днях зашёл в аптеку. Ну, там очередь, толкотня. Утром дело было. Здоровенная очередь к кассе, и мужичонка какой-то сбоку лезет. Трясётся весь. Его кроют, он как глухой. Протолкался, выбил и к прилавку. И я как раз за ним. «Что, -думаю, — будет брать?» Тройной одеколон. «Эх, — думаю, — сейчас как примет, в подъезде.»
Приятель. Да, народ у нас отчаянный. Я как-то стоял на остановке и двое мужиков рядом стояли. Разговаривают: «Взяли флакон, блядь, зашли в сортир, нахуй, выпили, блядь, как люди…» Я забыть не могу эту фразу.
Борис. Ошибся я с этой настоечкой. Положил травки для аромату, да, видно, перестарался. Густоватый аромат получился. Вот я ещё пробовал самогонку из яблок. Тоже душистая вещь.
Приятель. Продаётся такая в магазине. «Яблочко» называется.
Борис. Ну, «Яблочко» разное бывает. Есть украинское «Яблочко» с медалями, три рубля стоит.
Приятель. Не знаю, не видел ни разу. Что-то сомнительно.
Борис. Точно тебе говорю. С медалями. Вот Лёшка рассказывал историю — как раз про это «Яблочко». У него там, ещё на старой квартире, бриджисты собирались. В бридж играли. Народ все больше солидный, всем почти за пятьдесят. А у них там, в бридже, один все время сидит не у дела. У него карты на столе лежат. Просто на столе открытые карты лежат. Ну он и выходит иногда покурить, И если игра не на деньги и не спортивная, то они время от времени делают перерыв и отходят принимать. Выйдут на кухню, там уже закусочка… Ну, и примут. Пару бутылочек хорошего портвейна за вечер считалось нормально. И вот сидят они. Фишками шлёпают, а один поднялся. «Я сейчас» — говорит. Солидный такой мужик, то ли завлаб, то ли завотделом. Я его видел: белая рубашка, галстук — начальник начальником. И ушёл. А Лёxa забыл его предупредить: там над ним кто-то капитально протёк и у них третий день капало. Ну, и над ванной на полуоткрытой двери стоял таз под этим местом. Сидят они дальше, вдруг слышат — звон. Все вскочили. Лёха, как радивый хозяин, помчался на выручку, и застал этого мужика в ванной мокрого с головы до ног, в одной руке стакан, в другой это самое «Яблочко». И он там крутится, не знает, куда это ему деть. То ли ему делиться не хотелось, то ли стыдно было, что у него такой напиток. Пошёл в кухню, взял стакан. «Сейчас,» — думает, — «приму…» И в ванную. И тут его…
(появляется Грибов с гитарой)
Грибов. Так, мужики, вижу: вылакали уже по стакану, алкоголики хуевы. Ну и хуй с вами. Вот сейчас идёт фильм «Ломоносов». Очень хуёво, что вы его не смотрите. Вам, академикам, надо… Он тока что разогнал всю Академию нахуй. Сказал: «Сукины дети, стерпите, блядь, меня!» Плюнул и ушёл.
Борис. Всех жидов разогнал?
Грибов. Да… Я не знаю. Жидов там почему-то не было. Иностранцев очень много было. Немцы, в основном. Немчура. Ну, ты давай, наливай, Борька, хули ты на меня смотришь? Так, мужики, вперёд и с песнями! Ух, ну и отрава.
(берёт гитару)
Чего вам спеть-то, мужики? Давай русскую песню споём.
Борис. Не надо петь… Брось ты свою балалайку.
Грибов. Это не балалайка, блядь, Боря, это гитара.
Борис. Какая, блядь, разница, на ней три струны осталось. Один чёрт — балалайка.
Грибов. Нет, ещё шесть пока. Вот что значит мужик, блядь, тупой. Ходил я, блядь, в музыкальный кружок заниматься целый год. Кроме «поздняя осень, грачи улетели, видно говно надоело клевать…» — ничего не мог больше выучить, блядь. И как сцеплю пальцы… преподаватель говорит: «Отпусти.» «Не могу.» «Отпусти вот этот палец, мизинец.» Я отпускаю сразу все, блядь. Он говорит: «Вот этот отпусти.» «Какой?» «Вот этот.» Отпускаю. Он: «Ну, ёб твою мать, ты чего не отпускаешь? Ну, отпусти.» Раз, опять все отпустил. И вот так вот тренькаю и всё, за год больше ничему не научился. Вот так и тренькаю, нахуй. Долбоёб, это уж всё. Ты мне хоть корону дай, хоть адмиральские лампасы — но долбоёб. Давай, Серёга, я спою тебе одну босяцкую песню…
.
(Ударяя пятернёй по струнам, очень громко)
Читали в детстве в сказках мы как дуракам везёт,
И служит им то серый волк, то бедный горбунок,
А наш дурак всегда спешит в заветный теремо-о-ок.
А на пути у дурака
Всегда бывает ба-а-ба.
Баба-яга, костяная нога.
Костяная нога, Баба-яга-а-а.
И был тяжёлым этот путь для умной головы.
То влево надо повернуть, то топать три версты.
То на коне, то без коня, а где-то и ползком,
А наш дурак всегда идёт везде лишь напроло-о-ом.
А на пути у дурака…
В высоком тереме в лесу его царевна ждёт.
Она не спит уже давно все ночи напролёт.
Пусть вьются роем женихи у окон теремка,
Она не видит среди них Ивана-дурака-а-а-а.
А на пути у дурака…
Приятель. Сам сочинил? Здорово.
Грибов. Я ж пою только свои песни, ёб твою мать. Чужих песен не пою. Я пишу сам. И музыка моя. И даже пою сам, никому не доверяю. Все лавры забираю себе. Точно понравилось? Тогда ещё… Спою лирическую.
(Борис пытается что-то сказать, но Грибов уже поёт. Очень громко)
Почему по утрам
Ты при встрече со мной
Чуть краснеешь, девчонка
И прячешь глаза
Будто чувствуешь ты
Всю вину за собой
Что живу я один
Никого не любя
Я бы смог и с тобой
Познакомиться ближе
Но уж так получилось
Что я не хочу
Потому по утрам
Прохожу и не вижу
И при встрече с тобой
Прохожу и молчу
Потому по утрам
Прохожу и не вижу
И при встрече с тобой
Прохожу и молчу
Может быть ты б смогла
Быть хорошей женою
Может я бы привыкнул бы
Жить не любя
Но привычки у нас
Исчезает порою
И тогда бы пришлось
Мне оставить тебя
Не волнуют меня
Ни принцессы, ни звезды экрана
И прекрасные Золушки
Не волнуют мою ещё кровь
Но я знаю: придё-о-от
Как в романах старинных нежданно
Это нежное чувство
Простая любовь
Но я знаю: придё-о-от
Как в романах старинных нежданно
Это нежное чувство
Простая любовь
Понравилось? Тогда ещё…
Борис. Вот ещё лирик на мою голову. Кончай ты эту музыку (чешет затылок)
Грибов. Борька, блядь… Ему не нравится нихуя. Вот ему не хватает… Талантливый мужик, золотые руки, сердце золотое — всё! Но не хватает чего-то в голове. Вот он чешет её, но не находит чего-то. Предки ему недодали пару генов. (перебирает струны) Вот как раз подходящая песня.
Спорит физик с лириком
Чей же труд важней
Спорит лирик с физиком
Чей же труд нужней
И каждый прав по-своему
Из спорящих сторон
Ведь основа жизни — это электро-о-о-он!
Электрон, электрон, ты создал природу
Электрон, электрон, ты создал народы
Солнечной энергией нас кормишь, одеваешь
И в аккумуляторы всех нас превращаешь
Солнечная деятельность… Нет, блядь, забыл уже. Солнце излучающее…
Борис. Ну, вы тут попойте пока, а я пойду, погуляю, свежим воздухом подышу.
(Борис выходит)
Грибов. (ему вслед) Иди, пописай с крыльца. Вот Борька не любит ни хуя, когда я пою. Он видит во мне автомеханика. Это он признаёт. Безоговорочно. Блядь, в этом отношении он молодец. Верит на слово и всё выполняет чётко. Причём, вот, блядь — чётко! Аккуратно, чисто, спокойно. А вот как начну петь, блядь, разъебай, ругается матом. И ни хуя не принимает. Серёг, всерьёз никогда нихуя не принимал. Блядь, даже когда у меня выпивает, только я беру гитару, он: «Вов, ты говно, мудак и петь не можешь, и пошёл ты нахуй. Вот в автомобилях ты разбираешься.» (кричит в сторону выходной двери) Соколовский, хуй!
(появляется Борис)
Борис. Ты чего орёшь? Выпивка что — ли кончилась? Нет, ещё по одной осталось. Ну, давайте, мужики. Фу-у-у, добили.
Грибов. Серёг, ты знаешь, блядь, что интересно. Я чувствую, что ты, конечно, мудила, ты не Ломоносов, конечно, но ты меня поддерживаешь, я это ценю, ёб твою мать. А Борька мне рта раскрыть не даёт, он меня как петух заклёвывает. Как два раза клюнет нахуй, я и молчу. Кулаки смотри какие, маховики. Думаю: «Ведь убьёт нахуй, дурак-то.» Хули там, образования никакого. Я с ним и не связываюсь нихуя. Ладно, мужики, я пошёл, а то Зина ругается. Она меня ревнует к Борьке-то. «Хули», — говорит, — «ты у него сидишь целый день?» Пока, мужики.
(Грибов берет гитару, уходит)
Приятель. Ты, Боря, не ценишь своего соседа. Это универсальный талант. Человек эпохи Возрождения. Леонардо да Винчи. Ты когда-нибудь к нему войдёшь в избушку, а он картину маслом пишет.
Борис. Видел я его картины. Такое же говно, как его песни. Ладно, пошли, я тебя провожу. До телефона. Мне надо Машке позвонить.
Занавес