Описываемые события происходили в 70-х и 80-х годах. А также в 2000-х и в 2010-х.
Про то, как Мамаладзе собака укусила
Собрались мы на работе чаю попить, заходит Мамаладзе. Ну, мы ему наливаем, разговор какой-то идет, он молча сидит, сопит, чай пьет и вид у него мрачноватый. Потом говорит: «Посмотрите, меня собака укусила», — и показывает руку. Мы смотрим: на руке следы зубов. А он рассказывает нам такую историю.
Едет он, несколько дней назад это было, по каким-то своим делам то ли в Москву, то ли на станцию Звенигород. Едет с дочерью в новом автомобиле «Волга», в кожаном пиджаке и прекрасном настроении. Осенний солнечный день. Дорога, как говорится, серою лентой вьется, лес, точно терем расписной… Красота, мир полон гармонии. И вдруг – собака на дороге! Лежит, бьется, скулит, передняя половина пытается встать, а по задней кто-то только-что проехал. Короче – ужас. Дочка: «Ах, ах, ох!» Ну, что делать? Папа чертыхнулся, остановился, выходит… Он нам так говорит: «Вы понимаете, она на меня так смотрит… да, собачьими глазами… На глазах слёзы, вы понимаете?»
Сердце у него дрогнуло. Берет Мамаладзе собаку на руки и несет в сторону от дороги. Машины-то ездят, могут совсем раздавить. И вот он идет с этой собакой, спускается в кювет, кладет её на землю и вдруг она собралась с духом и цапнула его за руку. Видимо, не догадалась о его хороших намерениях. Хорошо цапнула, вырвала кусок кожи, кровь течет, настроение испорчено.
Поехал Мамаладзе в ближайшую больницу. «Надо, — думает,- укол от столбняка сделать». Приезжает и идёт к хирургу: «Вот, собака укусила». Тот посмотрел, головой покачал: «Ну что ж, госпитализируем. На месяц». Мамаладзе ему: «Послушайте, что вы говорите, э?! У меня семья, дела, мне в экспедицию ехать надо. Делайте мне укол от столбняка, и я поеду. Некогда, слушайте!» «Не имеем права. Мы вас отпустим, а вы через месяц взбеситесь». «Послушайте, что вы мне такое говорите, первый раз слышу, что – нет другого выхода?» «Вообще-то есть. Отвезите собаку в лечебницу и привезите нам справку, что она не бешеная. Тогда мы вам все уколы и сделаем».
Поехал он обратно. Собаку нашел на прежнем месте, но уже без признаков жизни. Положил её в полиэтиленовый мешок и повез в Звенигород, в лечебницу. Там посмотрели: «Таких анализов не делаем. Езжайте в Красногорск. Такие анализы – только в Красногорске».
Так – 60 километров. В одну сторону. А что делать? Поехал Мамаладзе с собакой в Красногорск. Там его тоже встретили хмуро, долго вздыхали, потом говоря: «Ладно, как фамилия?» «Мамаладзе». Они пишут: «Собака Мамаладзе». «Эй, что вы пишите, а? Это не моя собака!» «Неважно. Через две недели приезжайте, будет готово». «Как – через две недели?! Мне справка нужна, вы понимаете? Больница… хирург… справка… укол…» «Нет, мы раньше чем через две недели не делаем». Мамаладзе нам говорит: «Я вижу – надо заплатить». Заплатил. Ему говорят: «Ладно, приезжайте завтра, а сейчас давайте голову». «Какую голову?» «Собачью, собачью, какую же ещё? Отрежьте, опалите и вот туда на стол».
Мамаладзе нам рассказывает: «Я выхожу, там во дворе какой-то алкаш курит. Говорю: «Дорогой, отрежь голову у собаки! Очень прошу…» Тот: «Не-не-не». Дал ему пять рублей, голову им принес. Они говорят: «А тушку забирайте». «Как забирать, послушайте, куда забирать?» «А куда хотите. На свалку»».
Взял он эту тушку, поехал свалку искать. Не догадался по дороге выкинуть. Почему-то долго свалку искал, на нервной почве, видимо. Наконец, свалку нашел. Взял мешок, пошел и только собрался выкинуть, как тут же мужик какой-то появился. Судя по гонору – начальник какой-то. Местный. Свалочный. Держался сурово: «Это что такое?» «Тушка собаки…» «Какой только дряни сюда не везут. Нельзя собаку. Убирайте!»
Мамаладзе говорит: «Я спорить не стал». Платить он на этот раз тоже не стал. Положил мешок в багажник и уехал. Едет, по сторонам смотрит. Увидел подходящий овражек. «Сейчас, — думает,- вон туда в кусты закину». Останавливается, вылезает, берет мешок, размахивается, мешок лопается и собака падает к его ногам. И тут из-за поворота появляется автомобиль. А собака без головы… Мамаладзе понял, что сейчас его примут за расчленителя собак, схватил палку, столкнул собаку в кювет, прыгнул в машину и умчался.
На другой день он снова едет в Красногорск, за справкой. Приезжает, а там уже другие сидят. Другая смена что-ли… Он им про справку, а они ему: «Не морочьте голову, мы так не делаем. Приезжайте через две недели». Мамаладзе говорит: «Я не сдержался, понимаете, вспылил. Я им сказал…» Они порылись в своих бумагах, нашли справку. Там написано: «Предварительный анализ. Сечение отрицательное». Он их спрашивает: «Отрицательное — это хорошо или плохо?» «Хорошо». Взял он бумагу, поехал к хирургу. А там тоже уже другой сидит. Мамаладзе ему снова про собаку, вот, мол, вчера укусила… А хирург ему: «Ты бы ещё неделю гулял! Это же сразу надо делать! Маша, шприц!» Вколол ему всё, что нужно и пожелал доброго здоровья.
О национальной гордости великороссов
У брательника сосед – он каждую субботу гуляет. Сначала пьет, потом песни поет, потом музыку слушает. Хороший мужик, ничего плохого про него сказать не могу, троллейбус водит, на доске почета висит. Но пьет регулярно. Пьет и гуляет. И как-то мать приехала и жила там у брата. И вдруг слышит из-за стены какие-то звуки странные. И спрашивает жену брата: «Вика, ты не знаешь что это такое?» «Это Семен Михайлович поет. Он вас стесняется, Антонина Васильевна, и поет шопотом». То есть, это деликатнейший человек, он всегда готов помочь, редко ругается матом… Вполне приятный человек. Но в определенное время он должен выпить. В определенное время определенное количество он должен принять на грудь – гори всё синим пламенем. И он это сделает – будьте благонадежны. И вот это самое определенное количество – оно изумляет.
Я одно время там жил, в этой квартире. Брательник с женой куда-то уезжали, квартира почти в центре, удобно, я там и поселился. И был зван к столу. Трое нас было: я, сосед и сын его, таксист. Сели… Как сейчас помню: программа «Время» уже шла, на столе три бутылки водки, батон, плавленый сырок и какие-то консервы. Скромный такой, среднерусский пейзаж. Сели, сосед разлил, чокнулись, выпили, только я рот раскрыл, чтобы сказать что-нибудь задушевное, смотрю: опять налито, они уже свои стопки держат и на меня смотрят. Чокнулись, выпили…
В общем, программа «Время» ещё шла, а сосед уже ползал на коленях, доставал из под дивана ещё бутылки. Сколько мы тогда выпили, я говорить не буду, сам плохо помню, да вы и не поверите. Но даю голову на отсечение, что только русский человек на такое способен. Для русского человека что характерно? Удаль, размах, бесшабашность. «Эх, раззудись рука, развернись плечо…» или как там?… И это я имел возможность наблюдать. Правда, недолго. Когда папа с сыном запели, я уже погружался в забытьё. И вот эта способность выпить полведра водки, остаться в живых и гордиться собой – это, мне кажется, только у русских… «Что русскому здорово, то немцу смерть!» — это кто сказал? Вот мне интересно – это всегда так было или это результат большевизации? Что-то мне не верится в то, что был работящий, трезвый, богобоязненный народ, а большевики его споили. Нет, не верится. Всегда был такой запал, всегда это считалось делом чести, доблести и геройства. Я классиков давно читал, но со школы помню, что трудовой народ, изнемогая под гнетом царизма, топил свое горе в вине. Или вот… чьи это стихи: «Грешить бесстыдно, непробудно, счет потеряв часам и дням, и, с головой, от хмеля трудной, пройти по утру в божий храм…?» Засело в голове намертво… Это Блок, да? Ну вот, а вы говорите – большевики!
Про то, как Сухоруков пальто покупал
Решил я как-то тут пальто себе купить. Вернее, не я решил, но, действительно, докторскую защитил, а хожу в курточке, как она говорит – «обтёрханной». Как простой кандидат. А напротив моего места работы – универмаг «Москва», как ты знаешь. Мне, конечно, не хотелось ввязываться в это дело, но, во-первых, холодно, во-вторых, знаю, что не отстанет. Один раз захожу в универмаг, второй раз захожу – всё что-то не то. Висит что-то угрюмое, негнущееся, пугающее. И никто к этим пальто и не подходит. Третий раз захожу, смотрю – оживление. Толпятся люди, хватают, прижимают к животу и бегут к кассе. Становлюсь в очередь, смотрю – что же выносят? Вроде что-то подходящее. Верх из такой плащевой ткани, а подкладка из искусственного меха, воротник из меха настоящего – вроде годится. Купил. Прихожу домой, жена с подругой Зойкой сидят на кухне, курят. Я пальто надел, захожу к ним на кухню. Жена только глянула и отвернулась. А Зойка таким тонким, прочувственным голосом: «Что, пальто купил? Ну, ничего, зато теплое! Х-хе!»
В общем – неудача. Унесла она мою покупку куда-то и больше я её не видел. Прихожу в институт и застаю там оживление. Все как-то ерзают, а женщины в особенности. Собираются по углам и перешептываются. «В чём, — спрашиваю, — дело?» Мне показывают плакат на двери: «Завтра в нашем институте универмаг «Москва» будет торговать дефицитными товарами. Записывайтесь на талоны у своих профоргов». «Что, — думаю, — за ерунда?» Покритиковал я своих коллег, повозмущался, после работы прихожу домой и дальше возмущаюсь. Жене, значит, говорю: «Ты представь, до чего докатились! В храме торгуют! У нас даже семинар отменили на завтра, потому что конференц-зал будет занят. И пропуска отменили всем приходящим учёным. Чтоб торговле не мешали. А?! Как тебе нравится?»
Жена немного помолчала и устроила такой ор, какой устраивает только в самых крайних случаях. «Ты, — кричит, — …чудак! Тебе раз в жизни дали возможность купить что-то приличное без очереди, а ты принципиальный оказался…» Ну, и так далее. Я, по правде говоря, слегка растерялся. Говорю: «Да я смотрел список – чем они там торговать будут. Нам ничего этого не надо». А жена: «Я тебе, …чудаку, сколько раз говорила: «Надо брать не то, что надо, а то, что дают»».
Короче, снял я деньги с книжки, прихожу назавтра в институт и говорю: «Есть талоны?» А мне говорят: «Вот тебе! Давно нету». Ну, короче, талон я достал. А тут и торговля началась. Ты у нас был в институте, представляешь, где конференц-зал? Это метров семьдесят от моей комнаты. И очень скоро за дверью шум какой-то стал раздаваться. Я выхожу – а это очередь уже за моей дверью клубится.
А торговля, надо сказать, была задумана весьма прогрессивно: на каждом талоне было проставлено время, когда его обладатель должен явиться для приобретения дефицита. Но у каждого таких талонов несколько было и, натурально, владелец хочет отоварить их разом. И прогрессивная система разом рухнула, перешла в устойчивое состояние – очередь. «Вы здесь не стояли» и так далее. Работать вблизи таких страстей, конечно, невозможно. Взял я свой талон и нервно вышел. Думаю так: «В очереди стоять не буду!» — и иду вперед, в рассуждении встать поближе к прилавку где-нибудь рядом со знакомыми. Однако, не удалось. Нарвался на отряд самообороны. Граждане мобилизовались и выставили натуральный пикет: крепкие ребята из мастерских стоят, женщины рядом с ними такие одушевленные, с горящими глазами. Порядок наводят, выстраивают всех ученых: «Вы за кем? А вы? А вы?» Крик стоит, шум, скандал: «Я там стоял!!!» Я вижу – не пройти. Постоял, потолкался, возмутился: «Что творят в храме науки!» И ушёл. В свою комнату. Вечером вышел, смотрю: очереди нет. Купил себе пальто австрийское за 180 рублей. Знатоки говорят, что немодное. Висит пока. Я присматриваюсь: много ли народу в наш институт в таких пальто ходить будет? А ну как все поголовно оденут? Сразу пойдут слухи, что Лубянка переехала на Ленинский. И меня начнут сторониться знакомые. Так что пока висит пальтецо.
запись 2003 года
Про технический прогресс
Не говори мне про это. Я даже слова эти ненавижу: гаджеты, скайп, аккаунт… Когда я слышу по радио: «Ждем от вас… чего-то там… аккаунт открыт», я от злости радио выключаю, хотя собиралась слушать эту передачу.
Жили мы без всего этого. А предки? А в записных книжках Ильфа: «В фантастических романах счастье человечества связывалось с изобретением радио. И вот – радио есть».
У меня личные счеты с этим техническим прогрессом. Вот – скайп этот. Мой-то любит все это. Как что новое появится – он с энтузиазмом хватает, обнюхивает и внедряет. Появился скайп, он поставил видеокамеру на свой компьютер, связался со своим учеником Гариком Кобринским, который живет в Израиле и они начали общаться по скайпу. У Гарика там вся семья собралась, и дети и родители, они по очереди там влезали в кадр и тесно общались с моим благоверным. Я этого не знала. Я была за закрытой дверью. Дело было ранним утром (по моим понятиям) и я была не совсем одета. Иду в ванную. И тут я обнаруживаю некий проступок моего… сами понимаете, mon ami, который приводит меня в неописуемую ярость. И я врываюсь к нему в комнату, когда он общается с Гариком Кобринским… В розовых трусах…
Вот эти розовые трусы я себе никогда не прощу! Ну ладно бы – черные…
Вот что бывает
Дело было давно тому назад. На заре цивилизации. Мои начальники спросили – не могу ли я изготовить сайт. Им понадобилось. Пообещали заплатить за эту работу. Это меня воодушевило. Выучил язык HTML, сделал сайт, наполнил его великолепным содержанием и остался очень доволен собой. Денег заплатили мало, паразиты. И новых заказов нет. А навыки остались. А хочется что-нибудь ещё слячкать в этом жанре. Тут надвигается очередной день рождения профессора Сухорукова и мне приходит в голову мысль: сделаю я ему в подарок сайт. Персональный. Быстренько сделал сайт на двух страничках, сочинил текст смешной, вставил несколько забавных фотографий – получилось очень мило. При дарении все очень веселились, включая виновника торжества. Текст начинался такими словами: «Сухоруков Григорий Сергеевич – человек замечательный. Если кто не знает». И далее в том же духе.
«Вот тебе логин и пароль – говорю я профессору, — можешь это содержание убрать, если разонравится и вставить туда свои мысли о науке и международном положении. Ты теперь полноправный владелец».
Похихикали и забыли. И я забыл, и он забыл. Прошло некоторое время. Год или два. Вдруг звонит мне Сухоруков и говорит таким голосом, что я пугаюсь, понимая, что он на грани нервного срыва. И говорит он таким голосом следующее: «Убери этот … сайт! Немедленно!! Ты слышишь – немедленно!!!» Я начинаю непонимать: «А что случилось, Сергеич? Что стряслось?» «А ты набери в Гугле «Сухоруков Григорий Сергеевич» и увидишь». Я набираю, выскакивает пять страниц сайтов, где упоминается Сухоруков Григорий Сергеевич в связи с защитой диссертаций, выборами в Академию наук и всякими такими делами. А на самой верхней строчке стоит сайт, в котором поисковик воспроизвел первые строчки текста: «Сухоруков Григорий Сергеевич – человек замечательный. Если кто не знает». По незнанию устройства интернета я думал, что кроме нас никто этот сайт не увидит, если ты сам не пришлешь ссылку… Я говорю: «Щяс ликвидирую!» А как ликвидировать? Пока я это выяснял, профессор позвонил мне раз пять. В конце концов, я понял, что для ликвидации мне нужен логин и пароль, а я их не сохранил. Зачем они мне? Я же передал владельцу сайта… Объясняю владельцу ситуацию, мол поищи, у меня нету. В ответ слышу хрип и какие-то междометия. Атас! В итоге, вызнал, что в таком случае надо обращаться на хостинг, хостинг оказался в Америке и стал мне на ихнем языке задавать какие-то непонятные вопросы. Долго ли, коротко ли, но на третий день удалось мне этот сайт ликвидировать. Такого облегчения я, кажется, в жизни ещё не испытывал.
Случай в Вене.
У меня был такой случай тоже. Гуляем мы с Макаровым по Вене-городу. Вокруг все очень красиво. Зашли там в этот собор… парк этот… пешеходные зоны… всё хорошо. Я иду с фотоаппаратом и всю эту действительность снимаю. Характерные венские картинки. Старички тут сидят такие благостные… Прям сливаются с окружающей красотой. И вижу – очень характерная парочка: старик в кепочке, старушка в кудряшках…. Я подкрадываюсь, нацеливаюсь… — вдруг меня за шиворот супруг как потащит и зверским голосом говорит: «Идём отседа!» Я: «Да ты… да я…» Он: «Молчи, идём отседа!» И когда он меня оттащил, он меня спрашивает: «Чё ты тут делаешь?» Я говорю: «Посмотри, какие характерные старик со старушкой! Чё ты не дал мне их сфотографировать?»
Он мне говорит: «Это Арбатов. С женой. Я не хочу с ними здороваться»
Застольная беседа в эпоху перестройки.
— …Я уже ездил туда тремя разными путями. В последний раз пришлось топать пешком два километра по лесу. Информация на железнодорожном транспорте пока не на высоте. Кроме меня, ещё один мужичок влип таким же образом. Пока шли, он успел мне свою биографию рассказать и мою выпытать. Лет сорока так, мужичек, в потрепанном костюме и с ободранном дипломатом. Шли по тропинке, он впереди, всё время говорит и оглядывается, спрашивает: «Так или нет?» «Так, так». Потом вдруг метнулся в сторону, вытащил из-под елки пустую водочную бутылку: «Вот довели мужиков – пустые бутылки даже в лесу прячут. И ведь полную никто не спрячет… Вот у меня сосед – ломали они с мужиками сарай и нашли бутылку водки. Старинную. 39 года что-ли. «Московская», кажется, да. Бутылка полная, сургуч целый – тогда ведь сургучом запечатывали. Вопрос: пить или не пить? Ну, перекрестились, выпили – нормально. Водка не испортилась. А сейчас – черт-те куда тащись за водкой, да стой там два часа. Вот за что нам это? Двадцатый век – век парадоксов. Ты погляди: евреи воюют, немцы борются за мир, русские – с пьянством». Так мы беседовали минут двадцать и, расставаясь, долго желали друг другу всяких благ.
— Ну, да, к вопросу, значит, о полной бутылке… Это на первом курсе было. Слонялись мы как-то возле университета, и я что-то… не помню… что-то я полез в кусты. Смотрю — авоська. «Мужики, давай сюда!» Они подходят – там все понятно. Вот такая вот пузатая авоська и все ясно, на этикетки можно даже не смотреть – она! А с нами там москвичи были, видно им не захотелось ронять себя… перед неизвестно кем. Ну, кто-то что-то сказал и пошли. Идем. Гробовое молчание. Отошли, ну метров на двадцать и, не сговариваясь, повернули обратно. Подходим, а из кустов вылезает, сгибаясь, какой-то кадр и тащит эту авоську. Ну, мы пошли дальше, и разговор зашел такой… философский. Мол, нельзя упускать в жизни случай, надо ковать удачу пока горячо и пусть это будет нам уроком.
— А мне вспоминается такая история… Приятель как-то поделился. Он такой… Жизнелюб. Каждое лето отдыхает на черноморском побережье и привозит романтические рассказы о своем отдыхе. Сидим мы с ним у него на кухне, рассказывает он мне о том, как у него в последний раз складывалась жизнь на юге и говорит: «Встретил я там бабу знакомую. Милкина подруга. Яркая такая блондинка. И корма у неё – вот как этот стол. Нет, не поперек — вдоль. Это я только потом, на пляже рассмотрел. Обычно она свои прелести удачно маскировала одеждами. И каждый проходящий мимо грузин – стойку делает. Подсаживается, ля-ля… Я уже устал их отшивать. Один был такой – лет под пятьдесят, особенно напористый. Уже как свой подходил. Вот как-то мы сидим в шашлычной: мы с Грином и она. Мы с Грином собрались в санаторий, в теннис играть. Там километра три топать. Сидим с ракетками, шашлык доедаем. Появляется наш грузин. Начал что-то заказывать, мы: «Нет, нет. Мы в теннис идем играть». Он: «Зачем идем, когда можно ехать!» И раз — нам на стол ключи от машины. Грин сразу схватил, я сижу… Грузин: «Езжай, дорогой, мы вас здесь подождем». А я, надо сказать, с ней не спал и был нацелен на другой объект. Просто у нее тут знакомых не было, и она как-то прибилась к нашей компании. Я на нее смотрю – она сидит спокойно. Поехали мы с Грином, поиграли в теннис, вернулись, грузин довез нас до дома, Грин довольный, а я думаю – что дальше делать? Вроде бы она как-то при мне, а грузин не отстанет, это точно. Так оно и получилось. На другой день подходит ко мне на пляже, говорит; «Слушай, дорогой, уступи девушку. Ты еще молодой, а мне уже надо спешить, понимаешь? Я тебе сто рублей дам». Я ему, как полагается – отойди, мол, не приставай с гнусными предложениями, я, мол, женщинами не торгую. Грузин: «Двести». Я ему еще раз: мол, из уважения к твоим сединам я не говорю тебе резких слов, но больше повторять не буду… Грузин: «Триста».
Приятель мой помолчал, выпуская сигаретный дым и закончил: «И тут я сломался. Только спросил: «А что будешь делать, если не даст?» «А ничего, хоть рядом посижу, да»».
Сценка из деревенской жизни.
Летом дело было. Братьев Хромовых знаешь? Ну вот: лето, деревня, братья Хромовы, средняя полоса России. Утро. Встали братья Хромовы, выпили рассолу — не полегчало. Вышли они во двор, на солнце поглядели. Припекать начинает. Решили братья на речку сходить, окунуться. И пошли они вниз, к реке. Солнце им в спину палит. Идут три брата Хромовы, трусы черные до колен и густым рыжим волосом покрыты с головы до пят. Идут лесом, по тропинке идут, один за другим. Слева малина царапнет, справа крапива обожгет. Молчат братья Хромовы. Им грустно. И вдруг первый встал. Второй в него уперся. Третий во второго и спрашивает: «Чего там?» А первый хриплым таким шопотом: «Ев-рей!»
И точно — снизу по этой тропинке идет человек. Маленький, черненкий и весь в «Адидасе». Поднял он голову к солнцу и видит: на дороге чудище стоит и рыжим пламенем полыхает. А потом у чудища справа и слева еще головы стали появляться. Человек в «Адидасе» вскрикнул, бросился в малину и пропал. И больше его никто не видел.
В Мурманске
Жил я тогда в Аппатитах, а поехали мы с Володей в Мурманск. Приятель у меня был такой — Володя Мартынов. Английский язык знал в совершенстве. И, когда в Мурманск приезжали, он всегда старался найти какого-нибудь иностранца и с ним поговорить. Даже деньги им платил. Ну вот, идем мы с ним в Мурманске вдоль какого-то строительства. Там такой забор глухой, длинный — длинный. Идем мы с ним и вдруг слышим из-за забора английскую речь, а потом мат. Громкий такой, трехэтажный. И снова английская речь, потом тот же голос — матом, но таким… исковерканным. Володя говорит: «Давай послушаем, что там происходит». Оказалось, в Мурманске портовые ханыги за деньги обучают желающих из иностранцев ругаться матом. Милиция, конечно, гоняет, но вот… Тот ему говорит, мол, говори еще, а этот ему — доллары давай. Пять там или сколько… Во как. Контрабанда русского языка.
Гриша рассказал
Есть в институте физики атмосферы научный сотрудник Григорий Буш. Очень колоритный персонаж. Родом из какой-то украинской деревни. У него еще два брата есть, старшие. Все трое закончили физфак МГУ. Но это так, к слову.
В Кисловодске у института есть научная станция и летом Гришу туда посылали в экспедицию. Регулярно. Ежегодно. И вот в 197? году он вернулся из очередной экспедиции переполненный впечатлениями. И стал ими делиться. Я кое-что запомнил, очень мало. И записал:
— Ехал из Зеленчукской до Ростова на автобусе. Девять часов. И дедок рядом. Ну вот, он всю дорогу говорил, рассказывал очень смешно. «Я – говорит, — первая сабля на Дону был. В Петербург ездил учиться фехтовать». И истории разные рассказывал: «Наскочили как-то на красных. Смотрю – на меня скачет малый. Рожа – во, кулаки – во, и саблю как бревно держит. Ну, — думаю, — шахтер. Только он замахивается, я – вжик и голова: прыг, прыг, прыг…»
— Или ещё рассказывал, как в разведку ходил: «Заехали в станицу с двумя казаками. Ну, вошли в крайний дом, спросили молока напиться. Пьем молоко, я одного казака посылаю, мол, погляди. Казак ушел и с концами. Нету. Я другого казака посылаю – нету. Выхожу на крыльцо, а в ворота красные въезжают. Ну, я шашкой по поводьям, в седло, на ходу троих срубил, вылетаю за станицу, гляжу – мои казаки удирают. Так я их после три дня сек. Выпью, разложу и секу – не бросай командира!».
— А вот еще история: «Тут как-то кума встретил. «Помнишь, — говорю, — вы на том берегу стояли, а мы на этом. А как я вечером переправился, и мы всю ночь пили. А утром как мы вам всыпали! Ты тогда у красных служил или у белых?» «Да нет, кажись у зеленых».