Мои встречи с Никитой Сергеичем.
С Первым секретарем ЦК КПСС и Председателем Совета министров СССР Н.С.Хрущевым я встречался дважды. Пока он был у власти – дважды встречался. А потом уже не встречался.
Первая встреча произошла в 1958 году. Меня тогда в магазин послали… В это славное время я учился в средней школе №1012 в 9б классе. А проживал на углу улицы Беговой и Хорошевского шоссе. Там была такая слободка из одинаковых желтых двухэтажных домов, построенных с братской помощью пленных немцев после войны сразу. И мы там жили. А до этого жили в коммунальной квартире. А в этой квартире кроме нас… это я в другой раз расскажу.
Вот. Летом дело было. Послали меня в магазин. Магазин находился на Ленинградском проспекте в «узорном» доме. Он и сейчас там находится. Путь неблизкий. Взял я авоську, подпоясался и пустился в дорогу. Сначала по улице Беговой до ипподрома, потом по улице Беговая аллея и в аккурат – «узорный» дом. Зашел в магазин, отстоял в очередях, купил… не помню чего… пиво рижское и керченскую сельдь, к примеру, и пошел обратно. Но пошел не со стороны проспекта, а через двор этого узорного дома и вышел на Беговую аллею. А на ней – ни одного прохожего и много-много одинаковых черных машин. Нет, не одинаковых. Там кроме «ЗИМов» ещё «ЗИСы» были. Ну, иду я со своей авоськой к ипподрому и чувствую неладное. Один иду, а впереди люди в костюмах стоят. В конце Беговой аллеи. И тут из одной машины голос: «Володя, тебя не пропустят, иди сюда.» Я смотрю, а в машине водитель – дядь Коля, отец моего одноклассника Генки. Он какого-то министра возил. Нет, не министра. Он возил военного атташе Венгрии генерала Цинниге. Что там делал этот атташе — не знаю. И он говорит: «Садись, посиди, они там долго не задержатся». А тогда в Москве был съезд колхозников или что-то еще сельскохозяйственное, их собрали на ипподроме почему-то, поближе к земле, да.., ну и Хрущь им там чего-то про надои… с высокой трибуны. А я слышал по радио что это будет, но как-то … что это на моей улице…
Ну, я сел в машину, поговорили с дядь Колей про спорт, про погоду, про школьные дела… смотрю: из ипподрома народ валит, впереди наш дорогой Никита Сергеевич – и прямо к нам. Возле нашей машины остановился и чего-то кому-то объясняет, рукой машет, горячится. А его машина сзади стояла почему-то. Почему — не знаю. Ну вот, он рядом стоит, я смотрю: рожа у него красная, рубашка белая с вышивкой, украинская, штаны… не помню какие, врать не буду. А туфли: такие ж, как у меня – венгерские, с дырочками!
А второй раз я повстречался с Никитой Сергеевичем в 1962 году. Это было в Казахстане. На девятой площадке. Я тогда в армии служил. В степях Казахстана. На девятой площадке. Это такой объект военно-космический. Никому не говори – военная тайна.
Это была дивизия полностью отмобилизованная. 28 000 человек. Рядом был город Приозерск. Там офицеры жили, это 9 километров от нас. Представляешь — 28 тыщ! Казармы четырехэтажные. По четыре казармы в ряд. У каждого полка там своя, так сказать, делянка. И один общий плац. На общем плацу никогда не было общего построения, потому что это же невозможно управлять такой массой людей. И потом — это были совсем разные полки. Это был полигон.
А Никита страсть любил ездить на пуски. Причем, когда он приезжал, запуск был обычно неудачный.
И вот когда эти запуски были — у нас небо светилось двое суток. Как северное сияние. Особенно зимой.
Вот. Служу я в этих войсках в чине рядового и вижу: начальство забегало. Приказывают мыть, красить, подметать и все такое. Значит – большие звезды едут. Это примета такая. Солдатская. Ну, нас построили, говорят: «Бойцы, такое дело… надо марку держать, чтоб форма одежды.., отвечать по уставу… и все такое…». Про то, что Хрущев приезжает не говорили, это как-то само выяснилось, слух прошел.
А я как раз в этот день был в наряде. На кухне. Вот так плац, так казармы стоят, вот так столовая. Я там на кухне картошку чистил и ни в каких построениях участия не принимал. И тут сержант заходит: «Приехал! Пошли, посмотрим». Ну, мы залезли на чердак и смотрим через чердачное окно. Наши стоят уже второй час повзводно и поротно, машины показались, подъезжают, останавливаются, у одной сразу дверь открывается, команда «Смирна-а!!!», выскакивает дорогой Никита Сергеевич, спиной к строю поворачивается и рысью поспешает за угол казармы. А это прямо под нашим окном. Расстегивает Первый Секретарь штаны и мочится на стену казармы. А из следующей машины выскочил какой-то генерал, постоял секунду и кинулся вдогонку. Забегает за угол… Ну, тут ему ничего не оставалось, как расстегнуть штаны и встать рядом.
Ну вот, а больше я с Никитой Сергеевичем не встречался. Не довелось.
Песни нашей коммуналки
…Потом нас переселили… вот — к мосту. Там, у самого Ваганьковского моста. Это была самая хорошая коммуналка. Там было какое-то купеческое собрание когда-то. И в этом доме было всего две квартиры: пятая и восьмая. Как так могло быть? Но — было…
У нас там было 14 комнат. 8 газовых плит на кухне стояло. Сортир был о четырех очках. И еще был пятый — «генеральский». Чего ты смеёшься? Его назвали «генеральским» после того, как оттуда выпал генерал. Он как-то странно устроен был этот сортир. Значит так: из кухни дверь открываешь — и 8 ступенек наверх. Каменных. И на самом верху стоял этот самый… – унитаз. А у нас была такая Закаревская… не помню как звали… Что Закаревская — помню. Очень красивая женщина такая. Лет сорока. И у нее мужчины были — только генералы. И они как-то менялись, эти генералы. И вот однажды один из этих генералов пошел в этот туалет. Он еще не назывался генеральским. Вот. И случился легкий такой взрыв, выламывается дверь, вылетает на четвереньках генерал, а сзади него — пламя. Генерал, естественно, со спущенными штанами…
Не, я не привираю. Сам я это не видел, но все так художественно рассказывали. А дело было так: Закаревская поставила пятно на шелковую блузку, которую ей привезли из-за границы. Она его пыталась отстирать — не отстиралось. И кто-то ей посоветовал: замочить в бензине. Она опустила свою блузку в бензин и блузка исчезла. И она пошла и вылила в унитаз остатки бензина с растворенной блузкой. Она вынула пуговицы из этого раствора и вылила. За ней пошел генерал. А он курил. И бросил в унитаз непотушенную спичку, видимо. И случился такой казус. Видимо, пары бензина сгустились в самом этом… Произошел легкий «п-пах»… И генерал испугался. И он скатился по этим 8 ступенькам. А мужчина был курпулентный. Дверь вынес легко и выпал на середину кухни… С тех пор этот сортир назывался «генеральским». Я не помню, этот генерал сразу ушел от Закаревской или задержался… Не помню. Врать не буду.
Что представляла собой наша пятая квартира? Это был первый этаж. Там раньше было «присутствие». Приемная для… ну, не знаю. У нас это помещение называлось «калидор». Это огромное такое помещение, комната, в которой стоял такой квадратный… прямоугольный… совершенно несворотимый дубовый стол. И еще много места вокруг оставалось.
У нас там была очень пестрая компания. У нас жил, к примеру, инструктор служебного собаководства из НКВД. У нас жил вор в законе — дядя Кузя. Но мы этого не знали. Это мы потом узнали… потом расскажу. Для нас он был — дядя Кузя. Дальше… не помню, там менялись… Академик Комар у нас жил. Потом на Ленинский проспект переехал. У нас жила тетя Полина… Она была… как тебе сказать… в ВОХРе 30-го авиационного завода секретарем парторганизации. Почему-то всегда ходила в форме. В этой вохровской, синей. И у нее очень часто молоденькие девушки ночевали.
А еще был еврей, Михал Лазаревич. И он женат был на азербайджанке, представляешь? Он в войну чем-то командовал в каспийской флотилии. А в соседнем доме жил такой Иосиф Борисович Кобринский. И вот такая сцена — Михал Лазаревич открывает в кухне окно и кричит: «Ёся-я-я! Ты идешь играть в шахматы?» Молчание. «Ёся-я!! Я знаю, что ты меня слышишь…» Молчание. «Ёся, жидовская морда!!.» Тетя Полина с круглыми глазами: «Михал Лазаревич! Вы что позволяете?..» Михал Лазаревич: «Я таки могу себе это позволить».
У нас еще евреи жили. Довольно много. И был какой-то праздник еврейский. Они собирались у нас. Вот в этом «калидоре» за этим столом… тусовались. И приходил племянник вот этого драматурга – Всеволода Вишневского — Миша Вишневский. А, может, врал, что он племянник… Он так классно рассказывал кавказские и еврейские анекдоты… Все просто пи’сали в потолок. А у Михал Лазаревича был брат. В Ленинграде. Он из Ленинграда на этот праздник приезжал. Он был одноглазый и работал на Кировском заводе. Токарем. Классный токарь был, очень хороший. Награды имел какие-то. За ударный труд. А когда первый раз разрешили День Победы праздновать, в 55 году, десятилетие, он приехал, а у него куча орденов и медалей. Военных. Он хоть и не воевал, на фронте не воевал, а был он в ПВО Ленинграда. И там девочки под его командой столько самолетов насшибали, что… Невероятное количество. Ну, вот, он ловился каждый раз на такую штуку: «Миша, расскажи анекдот.» «Смешной?» «Ну, давай, рассказывай». «Самый смешной анекдот: еврей-токарь!!!»
И жили мы с этими евреями исключительно дружно. Да со всеми жили дружно. Тетя Полина каждое воскресенье жарила треску. На всю неделю жарила. И детей всех угощала. Очень вкусная треска у нее была. До сих пор вкус помню.
Запах гражданской войны
Знаешь такую поэтессу — Одоевцеву? Я с ней общался. Это была такая маленькая, толстенькая тетка. Сильно немолодая уже.
В каком году это было? Я был неженатый тогда и мы останавливались в Таллине у Котельникова, приятеля Бори Игнатьева. Это было в шестьдесят… каком-то годе. Теща в Таллине у меня после появилась. Там был очень интересный сортир. В этой бывшей буржуазной Эстонии. Вроде все как надо, но… унитаза не было! Было сиденье, садишься и оттуда ветром таким… хе-хе-хе. И стоял ящик с торфом. И после всех усилий надо было все последствия торфом этим… там совочек был специальный… Причем Одоевцева — совершенно не удивилась. Наши бабы удивились, а она совершенно не это самое…
Одоевцева эта была чистая иностранка, приехала то ли из Парижа, то ли из другой заграницы и всего боялась. Ей из Москвы выезжать было нельзя по тогдашним правилам, но её посадили в машину и привезли в дачный поселок Луцино, где проживали подруги её молодости. Она продолжала бояться, но постепенно успокоилась. И они с подругами решили ехать в путешествие.
Мы ездили на двух машинах. На теткиной машине и на «Волге» Ивана Ивановича Артоболевского. Ни Иван Иванович, ни Ольга Николаевна не ездили. А ездила Зинаида Ивановна. Вот. И был наемный шофер. Лева, такой.
У тетки тогда была голубая «Волга»… нет, уже зеленая. И мы с ней менялись за рулем. Но, в основном, я был.
Из Москвы мы поехали в Ленинград. Там эта Одоевцева в Эрмитаже махала ручками и сказала, что не ожидала такой сохранности и прочего. Я плохо помню, что в Ленинграде мы делали… Там Лидия Михална, вдова академика Юрьева… ей возжа под хвост попала, она собралась, села на поезд и уехала в Москву. И это было очень кстати, она была ужасно толстая и дамы как-то плохо помещались в машине на заднем сиденье. И ты представляешь — они все учились в одной гимназии!
Мы там жили в «Астории». А там как? Вот дом, в нем арка, арка глубокая, метров десять, и дальше там — вход в гостиницу. А в этой арке по сторонам — какие-то колонны, что-то художественное. И так стояли две скульптуры в рост человека. Бронзовые скульптуры. И одну из них украли. Украли этой ночью, когда мы там ночевали. Одну украли, другая осталась. Никто ничего не слышал. Все эти швейцары, портье… — никто ничего не слышал.
Потом мы останавливались у какой-то дамы в Смоленске. Я не помню: на пути туда или на пути обратно? Не помню… останавливались в старом таком доме на окраине Смоленска. Это была дочь какой-то подруги Одоевцевой. Подруга уже умерла. А эта дочь — она была директор какого-то музея. Но я в этот музей не пошел, потому что в теткиной машине хулиганы разбили стекло и я этот день провел в таксопарке, меняя стекло в теткиной машине. Тогда стекло в «Волге» можно было поменять только в таксомоторном парке. Автосервиса не было.
И вот мы жили в этом доме. Представляешь — дом. Старый. Это единственный дом, который уцелел. Там. На этой улице. Во время войны там жил какой-то генерал немецкий. Во время оккупации. И вот эта дочь вспоминала, что солдатская прислуга этого генерала, когда в дом заходила, они сапоги снимали. У них был старый рояль, его великолепно настроили и генерал этот музицировал. А когда наши брали Смоленск обратно, тогда все вокруг и разнесли. Они сидели в подвале. Чуть ли не неделю. И когда пришли наши, заглянули: «А вы кто?» «Мы из этого дома». «Почему вы в подвале?» «Спасались». Кого-то там даже допрашивали, но увидев целый выводок детей — отстали. Потом там с неделю жил какой-то военный чин. На дрова перепилили весь забор. И что-то украли у них.
А на рояле этом Одоевцева даже что-то сыграла: «Ира, а помнишь?..» «Ой, ну как же!»
Ездили мы где-то две недели. А Одоевцева эта — она же иностранка. И она очень похожа была на Мирковскую Евгению Анисимовну. И она ездила с документами этой Евгении Анисимовны. Очень боялась сначала. Дня три боялась, а на четвертый пошла в карты играть к Зинаиде Иванне. А Евгения Анисимовна сидела на даче и боялась, что сейчас милиция придет проверять документы.
Мы были в Таллине, Риге и Вильнюсе. Мы были в Клайпеде. Там у Одоевцевой на городском кладбище кто-то похоронен. А в основном это была поездка в Эстонию. И дом нашли. Все, в общем, нашли. Но в дом нас не пустили. Там было что-то лечебное. Чуть ли не психлечебница.
Были мы на Куршской косе. Я там рыбы наловил — невесть скоко.
А еще мы заехали как-то в лес. Какое-то странное место: железная дорога одноколейная там кончалась, большая поляна… площадка такая… какие-то остатки человеческого обитания, похоже, что там воинская часть стояла какое-то время. Я так подумал, потому что там в стороне была траншея, которую использовали как сортир. Это можно было понять по характерному запаху. А был жаркий день и вот этот запах от шпал, креозота этого и запах дерьма застарелого… Одоевцева говорит: «Володя — это запах гражданской войны…»