Эти тексты записаны с голоса.Чтобы сохранить интонацию. А вот последний текст Марья Дмитриевна написала самостоятельно.
Про двойную фамилию
Двойная фамилия у моих предков появилась после отмены крепостного права, после 1861 года. Появилась она следующим образом: бабка моего деда была крепостной девкой у графа Орлова. Дело происходило на Волге, в тех краях. И она разбила у этого графа сервиз какой-то там особо ценный и её собрались выпороть. А она этого дожидаться не стала и сбежала. И подалась к беглым крестьянам. Вдоль всей Волги по кустам пряталось полно этих беглых. Их ходили ловить, ловили… но как-то не вылавливали. Жили они по этим кустам, а на жизнь зарабатывали тем, что грабили проходящие мимо баржи. И были они… Нормальные разбойники, в общем.
И вот она удалилась к этой публике и там жила. Крепостное право отменили лет через десять после этих событий. И она вернулась. И вернулась она с готовым ребенком. Это был сын разбойника. А тогда… всем предложили выбрать себе фамилию: кому какая нравится. Она пошла и своего ребенка зарегистрировала как Яковлева. По-видимому, Яков и был тот самый разбойник. Кто он был этнически – неизвестно. По внешности потомков судя – не совсем русский. Может и мордвин.
Прошло некоторое время. Непродолжительное. И она вышла замуж. Очень трогательно. За тюремного смотрителя. По фамилии Трифонов. Он пасынка своего усыновил. Пасынок был бастард, и по тем временам это было совсем неприлично, надо было срочно исправлять это дело. Ребенку дали двойную фамилию: Трифонов-Яковлев. Трифонов был тюремный смотритель, а Яковлев – разбойник. Вот этот ребенок стал моим прадедом, отцом того самого писателя.
Человек он был малограмотный, но упорный. Он имел бригаду маляров. Ну… как прораб он у них был, главный, в общем. Они крыши красили, дома и прочее. Жена его была совсем неграмотной. У них было четверо детей. Один сын и три дочки. Все получили образование. Дочки окончили гимназию, ну, а дед мой учился в университете. Правда, не закончил. Война помешала, по семейному преданию. Все получили образование. Видимо доход был приличный у этой семьи, если они имели возможность платить за эти гимназии и прочее.
Про дедушку
События развивались следующим образом. Когда мой дед был молодым, он был способным журналистом. Он был молодым, энергичным человеком и работал в провинциальных газетах. И в момент, когда он расцвел как журналист, он оказался в Краснодаре.
Сам он был из Саратова, в силу разных причин оказался в Краснодаре. Там он работал в газете «Утро России». Это была такая популярная газета типа советской газеты «Труд». Она была такая – политически нейтральная и продавалась на всех углах по всей России. Тираж у нее был громадный. Серьезная была газета, посерьезней, чем газета «Искра», скажем так.
И вот он в этом качестве трудился в Краснодаре. Газета была центральная, а он… да, местный корреспондент. Его как-то приметили и вызвали его в центральную редакцию, в Москву. Главным редактором в ней тогда был… такой небезызвестный в последствие писатель… щяс… как же его… его звали Михаил… как же его… ну, неважно, потом вспомню…
Это все происходит до революции, естественно, еще идет первая мировая… Мой дед в качестве санитара в ней поучаствовал, ездил с санитарным поездом… Лет ему… тридцати еще не было, но он уже успел там и здесь поработать… Он учился… но не закончил петербургский филфак он там учился, а тут война, он пошел добровольцем… а в году 15 он удалился обратно в Краснодар… он попал под химическую атаку немецкую и, хотя его сильно не потравило, но всё-таки он как-то попал под демобилизацию, вернулся в Краснодар и стал там писать дальше. Тут его вызвали в Москву, приехал он в Москву и… это было в 15 году… или в начале 16-го. Больше он из Москвы не выезжал, он всегда тут жил. Он там снимал квартиры какие-то, работал в этой газете… Тут случилась революция и он по свежим впечатлениям написал некоторую повесть «Октябрь». Ну, как журналист: что вижу, то и пою. На всех это произвело сильное впечатление, потому что никто ничего такого не писал про эти события ещё… Он описывал просто то, что происходило у Никитских ворот, где он жил тогда. Советская власть к этой повести присмотрелась, и решила, что переворот описан правильно, с точки зрения этой самой власти. На самом деле, дед мой был убежденный эсер, он даже за это сидел… нет, не сидел, его отправляли на поселение… когда ему было 19 лет, он совсем было собрался убить самарского губернатора, но его вовремя повязали и… отправили на это поселение. И он был таким убежденным… мало того, он дружил с Савинковым и с его ближайшим окружением. С этим окружением он общался очень тесно и с Савинковым тоже как-то пересекался.
Вот с этой повести «Октябрь» он уже стал писать всякие… произведения, уже как литератор. Рассказы там какие-то, очень активно начал писать… двадцатые годы были самые активные. И все это отлично издавалось – в Германии! Тут как-то все развалилось нафиг, никаких издательств нету, а потом оказалось, что в Берлине можно все отлично издавать… печатать и сюда привозить… И он печатался в издательстве этом берлинском в очень приличной такой компании… Ближайшие его дружки были … Леонид Леонов, и этот… Пильняк… Это вот ближайшие люди, с которыми он постоянно общался в это время… А Леонид Леонов был такой… — барин, и они вместе с ним… кто-то был еще третий?… Вот они были основные. Они с издательством этим как-то завязались… стали издавать себя и всех вокруг… Вот они решили открыть такую лавочку, в которой они будут продавать книжки. Свои книжки и других московских и немосковских писателей. И открыли такую лавочку на Кузнецком мосту. Которая и до сих пор там существует. «Книжная лавка писателей». Знаешь, да? Это вот то, что сделал мой дед вместе с Леонидом Леоновым. Они арендовали это помещение… и там торговали этими книжками. Тогда разрешали какие-то кооперативы и это так и было, видимо. Кооператив. А кто же был третий? А, вспомнила – Борис Зайцев. Вот они втроем: Зайцев, мой дед и Леонид Леонов. Вот они издавали, продавали и как-то участвовали в этой литературной жизни… Но – неважно. Все было замечательно. Он хорошо зарабатывал на этом. Много денег. Вот видимо в это время он как-бы и… озолотился. Люди многие тогда распродавали свое имущество, а он как бы зарабатывал достаточно, чтобы это имущество закупать. Вот весь антиквариат и все прочее было куплено в это время. Картины там… фарфор… всякие штучки… мебель красивую… Все, что он хотел, он тогда купил. Поселился в Кисловском переулке, хорошая квартира там у него была… Жил он там. А на лето он выезжал и жил… дачу снимал. Своей дачи у него не было. Снимал дачу вот здесь – в районе Рублевки. Почему-то в старых дачных местах типа Кратово он не снимал, а жил вот здесь, в этой части. По какой-то причине ему было тут интересней, привольней. Снимал он… я так понимаю… в районе Барвихи. В деревне. Снимал избу и там как-то жил. Помимо него в этой деревне… снимали какие-то приличные люди… всякие адвокаты-врачи. И случилось… году в 24-м замечательное событие: он посетил местную баню. И это произвело на него самое удручающее впечатление. И именно эта баня сыграла историческую роль. Он вместе со своими соседями по этой деревне дачной ходил и обсуждал, что жить так нельзя, что жить надо как-то по-другому. Человек он был страшно энергичный. Действительно. Энергии было бешеное количество. Ну, сам посуди – он был сыном неграмотного маляра и его мать даже расписаться не могла. И все это он сделал сам, своими руками. Я имею в виду – до революции. И в университете учился и как то сделался заметным журналистом. Все делал сам. Он был 86-го года рождения, значит в 24 году ему было 38 лет, он был страшно энергичный, тогда объявили кооперативы, всякие коммерческие-некоммерческие партнерства, он стал со своими соседями обсуждать идею постройки такого поселка, чтобы жить там… без местного населения. Вот где-нибудь возле Звенигорода найти такое место, где ничего рядом не стоит и жить там такой как-бы коммуной… Составили они такой список желающих, там какие-то врачи-адвокаты-журналисты… Очень много педологов было. Тогда была такая академия – педологии. Что это такое? Ну, главный педолог – это доктор Спок американский. У нас развивалась некая такая наука, основанная на психологии и прочем… И она была очень популярна в двадцатые годы. А потом она не понравилась советской власти и советская власть запретила эту науку окончательно. А до этого такая наука существовала и довольно много народа вокруг неё тусовалось. Это были разнообразные люди, которые преподавали и развивали эту науку. Их было довольно много и они как-то кучно летом выезжали в одно место. Врачи еще были. Да, еще Чаянов был среди них, ты о нем слышал, наверное. Он как бы писатель с одной стороны, с другой стороны экономист и все такое… Вот эта публика говорила как-то между собой и договорились они двигаться в этом направлении. Моссовет дал им разрешение. Прямо там же, в Барвихе. И они начали оформление и уже дошли до какого-то момента… когда уже как бы все… уже можно строиться… И тут им говорят: «Вы извините, у Моссовета есть другие планы на это место. Мы вам другое дадим.» И дали. Где-то в районе Ильинкского. В районе Архангельского. Они начали строиться в районе Архангельского. Заложили фундаменты и даже поставили какие-то… срубы. Вот наш сосед Львов поставил там сруб. Успел. А тут им и говорят: «Нет! Мы будем здесь госдачи строить». Тогда они очень обиделись, а в двадцатые годы это было возможно, и сказали: «Ну, что это такое! Гоняют нас с одного места на другое!» Те говорят: «Ладно. В радиусе 100 км от Москвы выбирайте себе любое место». И они собрались компанией, их было пятеро. Они доехали до конечной станции железной дороги под названием Звенигород, двинулись от нее по правому берегу Москва-реки и пешком дошли до Поречья. И пришли они к тетке Ямшенника. Ты знаешь Ямшенника? Это у Митьки Семенова есть такой приятель. Ну – здоровенный такой детина. Знаешь? Он все время рассказывал, что у его тетки есть дореволюционная дача в Поречье, что тетка его очень любит и дача эта ему скорее всего достанется. Потом эта дача сгорела и он про неё перестал рассказывать. И как-то вдруг я от него слышу: «Мне тетка рассказывала, что люди, организовавшие Николину гору, сначала пришли к ней». А я говорю: «Х-ха, а у моего деда в воспоминаниях, что они сначала пришли в Поречье и там разговаривали с некой дамой!» В общем, они пришли к тетке Ямшенника, она дала им возможность там переночевать, и объяснила им, что надо искать на той стороне Москва-реки в сторону Москвы и там есть такие местечки вполне чудесные. И они пошли пешком, сначала им какие-то деревни гнусные попадались типа Аксиньино, около Аксиньино было здоровенное болото, которое сейчас высушили. И вот, когда они обошли это болото, они обнаружили чудесный сосновый бор, совершенно нетронутый, ближайшее поселение было Успенское – это через реку, а с другой стороны была Маслово в трех километрах. И больше никого! Там пели птички и никого там не было. Место замечательное! А до него не добрались до тех пор потому, что не было моста через Москва-реку. И это место было ничейное. И они застолбили это место, обратились в Моссовет, Моссовет сказал: «Будет вас 40 членов вашего кооператива, и мы вас зарегистрируем как владельцев». И они быстренько все организовали. Вот мой дед… это была первая линия, там были поменьше участки, 0,8 гектара, а следующая была уже 1,2 гектара, за дорогой. А дальше были еще больше участки. И так как мой дед был первый, он быстро в самой середине встал, с одной стороны был Чаянов, с другой стороны был Львов. Сначала они плавали просто на лодках через Москва-реку. У них были какие-то прикормленные местные жители из Успенского, которые их перевозили. Он тебя перевозит на лодке, а потом ты еще два километра чапаешь. Но их это никого не останавливало. Им всем было около сорока лет, они были энергичные, им все удавалось. И к 41 году, перед войной там уже было 90 участков. Мой дед привлек Вересаева, Михалкова… Тогда перед войной дед возглавлял молодежную секцию союза писателей и там топтался молодой Михалков… С Вересаевым он дружил, …и вот все они там стусовались как-то…
Сначала у них были идеи жить коммуной, решили, что у них будет общее хозяйство. Коровы, свиньи, которых будут воспитывать наемные люди из деревни. А они будут все это поглощать. И они это все устроили даже. А сам поселок назывался «Ранис» — работники науки и искусства. Поэтому свинью назвали Раниска. Потом выяснилось, что все это страшно экономически невыгодно, невыгодно держать все это хозяйство, дешевле все покупать у местных, потому что все разворовывали с этой коммунальной фермы… но как-то общественная жизнь налаживалась. Еще тогда до войны была выстроена эта веранда… та, что стоит там в центре… такая большая веранда с этой… с эстрадой. Такая же веранда, как к дачам пристроена, только чудовищных размеров. В ней метров 100. И к ней пристроена как бы … сцена. Открытая. И вокруг деревянные лавки. И вот она с тридцатых годов стоит и стоит. Это было сделано для того, чтобы обеспечить возможностям местным знаменитостям выступить перед соседями и напомнить, с кем они рядом живут. У деда там в воспоминаниях: «Нежданова нам пела…» Вот с этой эстрады она и пела, там Рихтер играл часто, а сейчас играет этот… Башмет. Ойстрах там играл… все они отлично там играли и все они ходили туда и устраивали всякие литературные вечера и все прочее.
Потом они построили такие домики, куда заселили людей, которые могли бы летом заниматься воспитанием детей – летними занятиями. И детей приводили на эти площадки, и дети могли там заниматься с каким-то выдающимся педагогом. И это происходило всегда, и я там занималась, и дети мои туда ходили на эти площадки… на детские занятия. И мой отец тоже ходил, и в эти походы ходил, ходили обычно в сторону Истры и находили там «чертовы пальцы». «Чертовы пальцы» — это такие окаменевшие моллюски. Другие походы были…на Молодёнов курган. Причем курган самый натуральный, 9-го века. Там были большие горки такие, настоящие курганы. 9-го века…
С нами еще занимались живописью, обязательно танцами, а тетенька, которая обучала всем этим танцам, была бывшая солистка Большого театра. Там других не брали. Вот, когда дети мои там занимались теннисом, там какой-то человечек с ними занимался, а потом по телевизору показали Кубок Кремля и они его узнали. Он там вовсю играл. Эта балерина большого театра дожила лет до 90-та и все танцевала. А еще там с детьми занималась тетенька – бывший капитан женской сборной СССР по баскетболу. Там детей учили баскетболу. Вот здесь, в Луцино, национальный спорт – это бадминтон, а на Николиной горе все дети играли в баскетбол. Эта баскетболистка была уже старая, ей было лет 80, она уже не прыгала, а сидела на лавке и конкретно всех детей обучала баскетболу. Там несколько баскетбольных площадок и они всегда были заняты… Целый день. Там все играли начиная где-то с семи лет и… устраивались соревнования. Под самый конец сезона дачного. И представления всякие. Те, кто занимался танцами – они плясали вот на той самой эстраде, публика вокруг рассаживалась… Сейчас пляшут уже под какую-то электрическую музыку, а в мое время плясали под рояль. А рояль… это был какой-то офигительный берштейн или бехштейн. Это был рояль этого… Прокофьева. Он на нем играл, а потом подарил Николиной горе. И вот на этом рояле Рихтер давал концерты. Хотя на нем играли все, кому не лень, и терзали как могли. А Рихтеру тоже надо было сыграть. Но рояль был один. И Рихтер присылал за несколько дней до концерта своего…. Как его? Настройщика, да. И он несколько дней настраивал этот рояль, отходил только пописать. Потом приезжал Рихтер и играл свой концерт. И этот рояль до сих пор жив. Вот такие вот чудеса.
У моего деда в воспоминаниях все это подробно описано. В этой книжке. В интернете её вряд ли найдешь, но купить её можно в Николиной горе в конторе. Там собраны воспоминания очень многих тамошних обитателей. За тыщу рублей можно купить эту книгу прямо в конторе.
История.
Это мне Ирка рассказала. Ты сейчас оценишь. Потрясающая история.
У Ирки есть подруга. Они со школы дружат. Ну — сто лет в разводе, дети взрослые, давно потеряла сексуальную ориентацию. Но как-то борется за жизнь, какую-то деятельность осуществляет, деньги зарабатывает и участвует в жизни общества. И на этом бегу оказывается в некоторой конторе, где мужчина, просматривающий принесенные ею бумаги, предложил ей кофе. Она говорит, что с утра маковой росинки во рту не было, она рассчитывала, что с кофе предложат бутерброд, согласилась…
В результате они оказались в постели. А когда расставались — он вручил ей 10 тысяч.
Она Ирке говорит: «Ты знаешь — я взяла. И я не знаю — я правильно сделала? Как-то …»
А Ирка ей говорит: «Ты когда молодая была — тебе деньги давали? А теперь тебе скоро шестьдесят — значит заслужила!»
Римские каникулы
Про город Рим. Рассказываю. Приезжаю я в город Рим и вдруг я вижу, что вокруг меня стоит Москва моего детства, 60-е годы, такие «сталинки» вокруг: низ рустованный, а верх оштукатуренный, первый этаж рустованный, а дальше — штукатурка, и она такая облезлая, покоцанная, в пятнах, а некоторые кусочки отваливаются — ну, вот чистая Москва моего детства, переулки арбатские шириной вот… дома семиэтажные, вот они так идут… переулки кривые… внизу булыжная мостовая, которой в Москве 60-х уже не было, а там — булыжная мостовая, причем она вся разбита, она вся в колеях, эти булыжники провалились там, где колея, между ними — трава растет. А сами тротуары выложены такой плиткой гладкой и ходить по ним удобно. А рядом машины едут — им не очень весело на этих булыжниках.
…..
Я, значит, приехала туда и у меня проблема — надо курить, а в Европе вроде нельзя, какие-то штрафы за неправильное курение. Непонятно и стрёмно. Мне сказали, что там должны стоять такие подставки специальные и там можно курить. И я, выйдя из отеля, пошла искать место для курения. Я их не нашла в своем переулке. Пошла искать. А переулки — типично арбатские: проходишь 100 шагов и там вьются какие-то ответвления… Я захожу за угол и обнаруживаю: замечательная подворотня такая… причем не такая, как у нас, у нас просто гладкая подворотня. А у них с такими фельдиперсами… так красиво! Захожу в подворотню и обнаруживаю замечательный внутренний дворик… это такой — колодец. 7 этажей, длинные покоцанные балконы, у всех по-разному прикрытые… у кого поликарбонатом, у кого… еще чем-то. Вот длинные такие балконы по всему периметру и на всех балконах стоит зелень… пальмы вылезают, плющи вьются… Плющем там все покрыто. Дворик маленький, меньше чем у меня был на Остоженке, помнишь? И там никакого плюща не было, одно дерево росло, которое потом срубили… а тут плющ со всех сторон и в середине стоит — фонтанчик. И века он так 15-го — 16-го. А дома эти, я думаю, 19 века. Застройка , примерно времен того же Османа в Париже. И видно, что они не все сносили. Прям видно: вот этот портал — это остатки какой-то прежней арки… портал такой красивый… И вдруг — внутри фонтанчик. И он так примыкает к этой стене. Тут же тумбы для привязывания лошадей. Кольца торчат из стены — для тех же лошадей. И там как раз была пепельница внутри этого дворика. Что меня очень привлекло и я все время бегала в этот дворик, курила и все фотографировала. Там в этом дворике другой портал и проход в следующий такой колодец. Классный такой дом, вот бы там квартиру снять! Супер.
…….
Гостиница наша с виду представляла собой обычный жилой дом. Два подъезда. Входишь в первый подъезд — там ресепшен. Все культурно, все обставлено антикварной мебелью… сводчатые потолки…. Впечатление, что это помещение старше самого дома. Красивые деревянные двери, отделанные медными такими бляхами… Тяжелая дверь, открываешь — там ресепшен. Тебя очень мило принимают, а потом — ведут в соседний подъезд. Там лифт. У них был выкуплен второй этаж, на первом этаже были две квартиры жилые и выше — тоже. И, похоже, что там были коммуналки, потому что три фамилии у звонка. А рядом квартира с табличкой: «Архитектор Бернини». А площадь Бернини была рядом. Архитекторы Бернини там не переводятся.
…..
Этот отель был еще замечателен тем, что от вокзала идти… ну, минут десять-пятнадцать по этим путающимся улицам. Вокзал так себе… от него такой духан идет… довольно современный… страшного вида… стекло и бетон… одно целое с торговым центром представляет… там вокруг какие-то негры стоят, перед ними россыпи какого-то барахла, торгуют они чем-то, потом начинаются переулочки…. и вот в этих переулочках никого почти нет, место как бы не туристическое…и вот через 15 минут наш отельчик. А рядом было это — МВД Италии.
А, чтобы попасть в наш подъезд, надо было сунуть голову в соседний подъезд и сказать: «Open the door, please». На ресепшене кнопочку нажимали и мы заходили. Очень интересный лифт там был. Лифт был древний, сетчатый, а внутри была кабина с такими древнейшими стеклянными дверцами. Явно 19 века. Вот когда их стали делать, эти лифты…
Комната у нас была метров 12, побольше, чем была у нас в Париже. Прямо в номере висело зеркало примерно полтора на метр, здоровенное зеркало в золоченой такой раме. Это венецианские у них зеркала, здоровенная хрень, полстены занимает. И еще картина висела, ну она тоже…метр на семьдесят сантиметров, наверное, в богатой раме тоже и не репродукция, а оригинал.
В санузле было очень холодно, там никаких обогревателей не было. Экономят что ли? Не знаю. Итальянцы — они не жмоты. Они пофигисты. И одеты они очень скромно. Вот как в Грузии — все ходят в черном, если какой родственник помер. В Италии тоже — у всех родственники поумирали. Еще три тыщи лет назад. Все в черном. И молодежь, и старики, и дети. Дети! В черных курточках, черных штанишках… Девушки!… Причем не то что — надела черное пальто и яркий шарф какой-нибудь. Ничего подобного! Черное пальто, серый шарфик и серая сумочка какая-нибудь. В общем — толпу не отличишь от асфальта. Сливаются.
………
А когда мы летели из Рима, мы познакомились в аэропорту с одной замечательной молдаванкой. Мы летели обратно молдавской авиакомпанией, стояли рядом в очереди на регистрацию и разговорились. Выяснилось, что она уже 8 лет живет в Риме, у нее уже есть вид на жительство и в 2015 году она получает гражданство. Она говорит: «Я здесь работаю». Мы спрашиваем: «А кем же вы работаете?» «Бэби-ситтером». Ну — нянька. Мы встретили няньку. Она — наша ровесница, 56 года. Хорошо выглядит, такая блондинка… Видно, что в молодости была красоткой. Там сначала поселилась ее сестра, вышла замуж за итальянца, и эта сестра подыскала ей там работу. Она говорит: «Это уже третья семья, где я работаю… Мы заключаем очень твердые договора, у нас профсоюз, у меня все в порядке документы…»
Эта нянька рассказала нам всякие интересные вещи про итальянцев. Она говорит: «Итальянцы, в своей основе — страшные вруны и обманщики. Врут все и все обманывают друг друга: старики, дети, женщины, мужчины — все друг друга обманывают. Это у них такой стиль. Это они всасывают с молоком матери. Если бы не мои правильные документы, меня бы здесь надули много раз. Я тут никому не доверяю. У них все кризис и кризис, ничего не меняется. Они стали сдавать своих стариков в дома престарелых. Раньше этого не было, у них же всегда жили большими семьями… несколько поколений… любой фильм посмотри, а теперь — раз и сдали. Как в Америке. Очень много больных детей. Рожают под сорок лет — и больных детей немеряно. Сколько-то много процентов даунов одних. И этих даунов никто не взращивает, а сразу — государству. С работой становится все труднее, нянек тоже не зовут…»
Вот такую мрачную картину она нам нарисовала. Мы стояли в очереди за ней, потом зарегистрировались и пошли в кафе, поболтали. Очень симпатичная тетка, у нее высшее образование, она 30 лет проработала у себя на родине на заводе… чуть ли не заместителем директора. А вот теперь отправилась на старости лет в няньки, но всем довольна, говорит: «У меня отпуск 24 рабочих дня в году, как у людей. И тогда я могу съездить к себе домой». Видимо, она кормит всю свою семью там, в Кишиневе.
…….
Очень многие говорят по-русски, официанты говорят по-русски. Один с нами разговаривал вообще довольно свободно, хотя с виду чистый итальянец.
…….
Чё мы видели? Мы пошли в Ватикан. И там я видела кардинала. Никто не видел кардинала, а я видела…
В Ватикане мы зашли в собор святого Петра… Это такая накрытая куполом Красная площадь… офигительных размеров.
Выглядит он странно. На собор не очень похож. Больше на Лувр. А вот смотри — эти стульчики… это вот здесь слушают папу римского. Вот сюда папа выходит и говорит, а люди сидят и его внимательно слушают. Как это все замечательно у католиков: скамейки… поручни… Хочешь встать на колени — не вопрос, встаешь на аккуратную мягкую подушечку… держишься руками за этот поручень, чтобы не повалиться и таким образом молишься… А у нас такого порядка нет. Не то, чтобы я брезгую встать на этот пол на колени… у меня давно колени болят, я встану на колени — а кто меня будет поднимать? Меня это как-то очень смущает. А у католиков все это продумано. А почему наши так… я не знаю.
Это главное место работы папы римского. Вот — алтарь и он там служит. А вот это — «Пиета» Микельанжело. Эта так сбоку расположено. Всё, что изучается по истории искусства — это в таких боковых нишах
Алтарная часть там закрыта была и там шла служба. Туда пропускали каких-то особых итальянцев, а больше никого не пропускали. Можно было только подойти к этим загородкам, а рядом был такой музейчик… типа малая оружейная палата… Там представляют какие-то артифакты из жизни пап, которых много было… И мы пошли туда. Вика ушла вперед, народу совсем мало, человек 5 топчутся… И вдруг я вижу, что сзади, из внутренних помещений выходят люди… крепкие такие… типа бодигардов… и обносят все лентой. Я сразу понимаю — папа сейчас выйдет. Хватаю фотоаппарат и — к этой ленте. Я одна там была. Ни оттуда, ни отсюда никто не проходил. Только у меня оказалась такая реакция. Тут бодигарды меня увидели, сразу сомкнулись, и я только шапку увидела эту над ними. Я спросила: «Это папа?» Мне говорят: «Нет, это кардинал». Ну — тоже хорошо. Ставим галочку. Может его папой выберут, а я рядом стояла…
Сикстинская капелла… нам было известно из Интернета, что до нее долго идти, она в самом конце… её могут закрыть раньше, чем ты туда дойдешь. Ну, я Вику пораньше растолкала и мы вовремя туда поспели и провели там… У нас был один на двоих русский аудиогид… сначала она внимательно слушала и смотрела, потом я. Провели мы так примерно час. Размера она не очень большого. И вот, к примеру, известная всем фреска, где Бог протягивает руку Адаму… она очень небольших размеров… ну, вот как… треть этого потолка…
Вот улица Виа Корса… там все и топчутся. Там с одной стороны Тибр, это неинтересная река, в ней течет грязная вода бутылочного цвета…
Площадь Испании и лестница… Бесконечная лестница, непонятно даже, как мы наверх забирались… мы жили там… повыше этой лестницы, пришлось нам на неё лезть, она бесконечная… И сверху над этой лестницей стоит группа людей со знаменем — один в один как у метро 1905-го года. Памятник. Но — поменьше. Там все скульптуры — поменьше. А у нас — монументальное искусство.
А вот эти деревья сказочной красоты — это пинии. Это главная красота. Город неровный, на холмах… и по вершинам этих холмов вот эти изящные пинии на фоне неба. Для поездки в Рим этого уже достаточно. Но там много еще всякого интересного.
Это фрагмент. То, что вы прочтете ниже. Дальнейший тест утрачен. К великому сожалению
=================================
Поездка в Питер к дочери Кате
Это был ресторанчик с живой музыкой. И прельстились мы на него потому, что мы увидали, что они дают корюшку знаменитую. «В качестве угощения, — говорят, — наше майское предложение…корюшка….» И смешные цены на все это… Вот дешевле чем в «Луковке» в три раза все… И выглядит это все как-то по-европейски: меню на стенке висит на улице… А Катя только после работы могла, вечером… Она же работала там, она в командировке была. И… дело было вечером, часов в 8 мы туда пришли…. И вдруг нам говорят: «А теперь будет живая музыка». Для нас это было неожиданностью… И вдруг вышли… люди… Их было несколько человек, самый главный был мужик лет шестидесяти… абсолютно лысый, толстый такой… он играл на фортепиано и пел… с диким энтузиазмом… эти… — блюзы! Блюзы и эти… рокнрольчики. И называлась эта группа… смолл… в общем: маленькие, сладкие шестидесятые … по-английски, конечно. Они все по-английски пели. И так здорово, что мы прямо на месте подпрыгивали. Так классно пели, что мы просто уйти не могли. А мы уже все наполовину съели… мы же не знали… а там это длится…ну, до 11. И мы с Катей все время заказывали… мы все время ели-ели… Я говорю: «Катя, нам это денег будет охренительных стоить!» А с нас взяли… около двух тысяч. Типа: по тысячи с носа. А мы заказывали… ни в чем себе не отказывали. Весь вечер ели. И пили. По бокалу вина… Я говорю: «Катя, они ошиблись!» На следующий день мы снова туда пошли. Нам так понравилась эта музыка… Но на следующий день было уже не так весело… там каждый день меняются музыканты… Это на Фурштадской… очень известное место… арт-кафе «Сундук»
Я там ведь два дня была только… И на следующий день я поставила себе целью непременно покататься по каналам… Хороший был день и я… прошла пешком от этого Литейного до Дворцового моста… километров шесть прошла… мимо Летнего сада…он был закрыт почему-то…
Вот мне эта поездка по каналам запомнилась. Там все зависит от высоты воды… а вода очень низкая была… и нам сказали: вы проплыли под 28 мостами! Это вам очень свезло. Мы пролезали везде! Вот Эрмитаж, там дворцовый мостик… там дыра вот такая… было ощущение, что сточная труба какая-то… Ну как туда корабль может? И вдруг он туда раз и въезжает! И дальше все эти мостики – они ровно все такие и были… Вот один мостик – он был очень широкий, канава под ним – ну просто сточная труба… и мы там в темноте очень долго шарашились – очень интересно! А картина была такая: сначала вокруг дворцы, дворцы… потом как-то все скромнее и скромнее, а потом – стоят жилые дома и они – в разрушенном виде! Причем жилые дома исключительной красоты… И вдруг стрелка такая, где сходятся несколько этих каналов…. Красота, львы на набережных, каменные, естественно, все очень романтично и в самом ключевом месте стоит исключительной красоты разрушенный дом с проваленными окнами. И я не понимаю: такой красоты место – вложи деньги и сделай гостиницу на этом месте! Почему этого не делают? Город туристический… И я сказала об этом Кате. А Катя говорит: «А тут сообщение в Питере — не очень. До этого дома – хрен доберешься»
Записано в 2014 году
Свежие впечатления.
У моей подруги Вики есть домработница. Лена её зовут. Она украинка. Она живет уже много лет здесь, в Москве. Дочь её вышла замуж за москвича. Она снимает квартиру тут. Сама она из Тореза, где упал самолет «Боинг» летом. В Торезе у неё дом, она туда ездит время от времени, она гражданка Украины и всё такое. У неё там сестра с мужем и племянник. Племяннику 37 лет, но он уже успел стать дедушкой в этом возрасте. Когда начались все эти события, он семью сына и жену отправил в Крым… к кому-то там… А сам остался. Он шахтер, ему 37 лет, отцу 60 с небольшим… было, помер вот недавно. Он тоже был шахтер. И Лена… она такая простая хохлушка… очень жизнерадостная… она объясняла так: «Шахтеры – они ребята очень простые. У них тяжелая физическая работа. И они целый день работают там, на шахте. Возвращаются домой, ложатся на диван и смотрят телевизор. И так они проводят всю свою жизнь. Потом умирают. От силикоза. Или от старости… у кого как. И их главная задача – чтоб в семье всё было хорошо. Они зарабатывают достаточно много, чтобы содержать семью и чтобы в семье было всё благополучно. Дети, сыновья, когда подрастают, тоже становятся шахтерами. И так идет уже давно, много поколений…»
И вот этот племянник-шахтер… Что происходит? Все уехали. Он продолжал работать на шахте. Там вокруг тоже начались какие-то события, какие-то перестрелки… уже самолет упал… — а шахта продолжает работать. И он ходит на свою шахту, вокруг уже вовсю стреляют, а он продолжает работать. А когда стало ясно, что снаряд может попасть в шахту – шахту закрыли. Ну, чтобы люди не пострадали. И он вышел… семья у него уехала… на шахте он деньги зарабатывал… теперь не зарабатывает… А сам он такой человек, что не пойдет он у кого-то деньги просить… ну, не станет он беженцем… физически он на это неспособен. И вот он, значит, лег на диван и два дня лежал перед телевизором. А потом пошел на рынок и купил себе комуфляж, сел на тырчик и поехал на войну…
Я её в изумлении спрашиваю: «Что такое «тырчик»?» «А «тырчик», — говорит, — это скутер. У нас так называют».
А отец его, этого племянника, приносит ему «тормозок». Туда, на войну.
Я спрашиваю: «Что такое «тормозок»?»
А она объясняет: «Это шахтеры вот так нарезают бутерброды и особым образом заворачивают в газету. И это называется «тормозок». Это шахтеры с собой в шахту берут. Никто так заворачивать не умеет. Только шахтеры. Вот я – если стану делать – у меня ничего не выйдет. Это только шахтеры умеют».
И отец делает ему этот «тормозок» и относит ему на войну.
Этот племянник 37-летний начал воевать где-то с августа месяца. Потом его ранили. Отвезли в Ростов. Подлечили. Он немедленно вернулся назад и снова стал воевать. Дальше события развивались драматически. Отец, который «тормозок» носил, вдруг неожиданно умер. Как-то сразу. Не сильно старый. Где-то наш ровесник. У матери этого шахтера, у старшей сестры этой Лены – у неё вдруг случился инсульт. И Лена где-то в декабре, бросив здесь всё, уехала сидеть с этой сестрой, разбитой инсультом. А там всё закончилось, перестали работать банкоматы и всё прочее, денежные средства брать неоткуда… Лена там сейчас сидит со своей сестрой, а этот человек продолжает воевать.
Московская коммуналка 80-х
Нам с мужем пришлось в течение 3 лет прожить в коммуналке. До этого и муж и я всегда жили в отдельных квартирах. Родственников в тех квартирах было великое множество, но все-таки это были отдельные квартиры. Но так получилось, что нам пришлось переехать в коммуналку. За это мы могли в последствии получить отдельную квартиру, что в конце концов и случилось. Мне было 25 лет, я никогда не жила в общей квартире. Школьницей мне приходилось бывать в громадных арбатских коммуналках. До сих пор не забуду коммунальный дом в Сивцев Вражке, постройки 20-х годов, изначально спроектированный под совместное проживание. В том доме были бесконечные коридоры-лабиринты 3-х метровой ширины, на пересечении этих коридоров были громадные помещения, отведенные под кухни с множеством плит, попасть в эти коридоры можно было из нескольких подъездов с улицы. Я видела громадных черных тараканов сантиметров по 6-8, прогуливающихся без зазрения совести по страшным, облупленным кухням, с черными от грязи и копоти полами и потолками. Но все это были туманные и ненадежные воспоминания детства. И вот я во взрослом состоянии столкнулась с этим вплотную. Несколько лет мы прожили у мужа с его матерью и сестрой. До этого я жила тоже в отдельной квартире со своими родителями, бабушкой и прабабушкой. Но вот у меня и у сестры мужа родились дети с разницей в месяц, в квартире сделалось перенаселение. Путем хитрых и последовательных действий мы получили 2 комнаты в большой коммуналке, как временное отселение, с перспективой получить отдельную квартиру. Квартира была между домом мужа на Пречистенке и домом моих родителей на Остоженке, в переулке, территориально очень удобно. Это был красивый дом, с мраморной лестницей, но без особых архитектурных излишеств, достраивался уже в начале 1 мировой войны. В парадном висела красивая кованая, но сильно битая, с частично отсутствующими плафонами, люстра. На стенах была лепнина, все было густо и грубо закрашено масляной краской неопределенного цвета. Дом стоял в одном из красивейших переулках, выходящих на Остоженку. Этот переулок сначала шел ровно, а потом, как раз от этого дома, круто обрывался вниз, к реке. Дом наш был спроектирован и построен, как доходный, рассчитанный на средний класс, адвокатов и врачей с частной практикой. Номер нашей квартиры был 13. Уже проживши в этом доме год, я, большая любительница толстых литературных журналов, купила журнал «Юность». Журнал был посвящен очередной годовщине победы 45 года, на обложке была рисованная картинка, письмо с фронта — военный треугольник, а на нем адрес, точно совпадающий с нашим — переулок, дом, квартира. Я не писала в редакцию, но, по-видимому, автор обложки имел какое-то отношение к нашей квартире.
Квартира была, по тогдашним меркам, громадная. Большая прихожая, из нее широкий, 2-х метровый коридор, из него по правую сторону 5 комнат. Первоначальное назначение комнат мне было растолковано старожилами квартиры. До 17 года в квартире жил врач. Первая комната использовалась, как врачебный кабинет, следующие 2, как спальни, а те комнаты, что достались нам — были столовой и буфетной. Буфетная соединялась оконным проемом с кухней. Комнаты нам сразу очень понравились. Потолки в квартире были 4 метра, 2 комнаты по площади были 35 метров. Мы устроили в буфетной детскую, а гостиной и спальней нам служила бывшая столовая врача. Кроме нас в квартире проживало четверо стариков, самой юной из них было 70. Эти старики прожили бок-обок много лет, при этом они всегда принадлежали к разным социальным слоям. В соседней с нами комнате жила старушка, вдова профессора медицинского института. Ближайшим другом ее покойного мужа, как выяснилось, был мой родственник, преподававший там же. Мало того, она упомянула, что ее дочь училась в соседней школе с Радой Хрущевой (в эту школу возили детей из дома-на-набережной). А я в свою очередь знала, что мой отец учился в этой же школе с Радой в одном классе. Старушка принесла фотографию 38 года, и я на ней сразу узнала своего 8-летнего отца. Вот такие совпадения, мир тесен. В следующей комнате жила пожилая супружеская пара маргиналов. Их звали Миша и Маша, точно как и нас. Миша был крошечный старичок, почти карлик. Чудесные истории рассказывали про него интеллигентные старушки. Миша был сыном дореволюционной прислуги и жил в этом доме с рождения. После 17 года всем было предложено прописаться по «месту работы», у своих, теперь уже прежних хозяев. Прислуга стеснялась, поэтому обменивалась, и прописывалась на других этажах, у других хозяев. Таким образом, Миша проживал в этой квартире с 14 лет, как и интеллигентная вдова профессора. Они абсолютно не походили друг на друга, но во всех конфликтах вдова принимала его сторону. В общем, она относилась к нему, как к неполноценному брату, ближайшему родственнику. Они прожили к этому времени в одной квартире 60 лет. Старушки рассказывали, что Миша, достигнув 15 летнего возраста, был отдан работать на кондитерскую фабрику «Красный Октябрь», где его научили пить «эссенцию», коньячную конфетную добавку. Выпив первый раз, он сразу впал в нирвану, и не покидал ее, женившись несколько раз, произведя на свет нескольких детей. Его приносили добрые люди в квартиру и бросали на пол в прихожей, там он лежал некоторое время, пачкая пол, пока его не дотаскивали другие добрые люди до его комнаты. Все прошло, когда в возрасте 60 лет он попал под трамвай. Его привезли в больницу, полечили от травм и объяснили, что пить вредно. Он этого не знал!! Услышав это, он немедленно бросил пить и принялся курить. Курил так, что, по словам старушек, квартира была полностью заполнена дымом, только у самого пола было немного воздуха. Когда мы заехали в эту квартиру он уже бросил курить и пил кофе. Он приносил огромный, на 2 литра, зеленый эмалированный кофейник на кухню, дожидался, пока часть кофе прольется на плиту и пол, торжественно уносил в свою норку. И так он делал несколько раз в день. По моим расчетам, выпивал он не меньше 4-5 литров кофе в день. В общем, несмотря на свой крошечный рост, он просто был недостаточно информированным гигантом, обладавшим несокрушимым здоровьем. У него была подруга Маша, далеко не первая по счету жена. Это была самая юная старуха, ей было всего 70. Она была короткая и толстая, из серии «проще перепрыгнуть, чем обойти». Она пить не бросала. Пила втайне от старичка. Заначку прятала в унитазном бачке. Быстро выпивала и выпадала из сортира в широкий коридор, где и лежала. Однажды я услышала за дверью шум, обнаружила суетящихся старичков, пытающихся затащить в комнату пьяную Машу. Она раскинулась абсолютно голая, без единой тряпочки на теле, по коридору вдаль струился из-под нее ручеек мочи. Стало ясно, что только я и могу оттащить ее. Взяла старое солдатское одеяло, перекатила на него эту тушу и, взявшись за угол, поволокла в ее комнату, как санитарка раненого с поля боя. Она очнулась и материла меня, пока упражнение не было закончено. Старичок оправдывал свою Машу. Рассказывал, что во время войны ее деревня была оккупирована. Маша напала на немецкого офицера и убила его, потом спряталась в колодце. Спаслась, но застудила ноги. И теперь лечится, выпивая и закусывая. Я конечно, патриотка, но что-то мне жалко убитого офицера. Их общий сын в это время сидел в тюрьме за попытку изнасилования другой старушки, самой пожилой из всех, 84 летней Марины Петровны. Слава Богу, мы успели уехать раньше, чем он вышел из тюрьмы.
В те времена не было мобильников, в коммуналке все пользовались единственным телефоном, висевшем в коридоре рядом с комнатой Миши и Маши. Как только раздавался звонок, они немедленно неслись к телефону, радостно отзывались на Мишу и Машу. Поняв, что звонят не им, ужасно матерились и бросали трубку. Договориться с ними, не материться, не бросать трубку и звать нас к телефону не представлялось возможным. Я в это время работала в серьезной организации. Главный художник, весьма уважаемая дама, делала попытки звонить мне домой. Потом спрашивала меня: -« Маша, с кем вы живете?». Я в ужасе оправдывалась, в красках описывала милых соседей. Еще Маша ежедневно мыла полы в общем коридоре, все жильцы квартиры ей за это доплачивали. Добравшись до моей двери, она принималась материть меня и моего мужа. Когда я, разъяренная, выскакивала за дверь, Маша мило мне улыбалась и здоровалась. Она здоровалась всякий раз, когда меня видела, по многу раз на дню. Несмотря на все, Миша и Маша трогательно относились к моей годовалой дочке. Увидев ее, ковыляющую по коридору, Маша вынимала из жидких немытых волос засаленный гребень, проводила по волосикам моей крошки и снова водружала его на место. Старичок любил свою Машу, и ежедневно приносил ей ворованные с кондитерской фабрики конфеты. Конфеты были самые лучшие, трюфели. Они угощали конфетами мою крошку, а та со всех ног бежала ко мне и все отдавала. Конфеты она не ест по сю пору, а я до сих пор не могу остановиться.
Интеллигентные старушки излагали мне историю квартиры. До войны в ней проживало до 40 человек. В комнате, где при нас проживала 1 старушка жили 16 человек, там же кто-то кого-то зарезал и посадили всех. Когда мы въехали, нам продемонстрировали 2 большие кладовки без окон, каждая метров по 6. Меня удивили широкие и прочные антресоли в кладовках. Потолки в квартире высокие и полок было много. Тут старушки и рассказали, что из одной кладовки в 1960 году выехало 8 человек. По их рассказам, в кладовку по ордеру заселили некую деревенскую женщину, она поселила и прописала там своих многочисленных детей. Ее дочь вышла замуж за музыканта-саксофониста и привела его на полати. Он играл по вечерам в кинотеатрах, а днем должен был репетировать. Так вот он ставил стул в общем коридоре и среди прочих 40 жильцов играл целыми днями на саксофоне.
Власти нас не обманули, через 3 года мы получили отличную большую квартиру в Строгино, куда уехали с большой радостью.