Это было в далекие доперестроечные времена.
Коллега Печкин рассказывал: «В последней экспедиции на научном корабле «Академик Сергей Вавилов» в Рио-де-Жанейро заходили. Идем, помню, по Копакобане, слева океан, справа отели, оттуда люди в плавках идут купаться… Я шел вот так, — он стал топать ногами, высоко поднимая колени, — мне все не верилось, что это не кино. Потом нагнулся и землю руками пощупал. Океан синий, небо голубое, на горе Христос стоит — Рио-де-Жанейро!»
А я отвечал ему так: «Знаешь, Женя, мне чувство зависти в общем-то незнакомо. Я сейчас какое-то другое чувство испытываю, классовое. Хочется справедливости. Почему одним экспедиция с Рио-де-Жанейро, а другим только Цимлянск?» «Задачи, задачи нужно выбирать правильно. Измеряли бы вы распределение своей рефракции по широте, ты бы тоже поплыл с нами. Можно, конечно, и по долготе, но по широте лучше.»
Ну что на это скажешь? Коллега циник. Для него наука не храм, а возможность путешествий. Но мысль подал интересную. Известно, что в высоких широтах такая рефракция бывает — закачаешься. Есть свидетельства. И кроме того… Доводов в пользу наблюдения рефракции в высоких широтах оказалось столько, что уже через полгода мы с Валерой Ченом двигались к острову Врангеля в составе экспедиции спектрометристов. Они там свое дело будут делать, а мы свое. Чен — это мой начальник. Непосредственный. А про остров Врангеля я был много наслышан. Был у меня знакомый аспирант-биолог, который каждое лето проводил на этом острове, готовил диссертацию о белых гусях. Они там гнездятся, а он наблюдал их семейную жизнь. Матерый такой человечище с бородой, как у Карла Маркса. Мастер спорта по биатлону. И ещё потрясающе умел фотографировать не только белых гусей, но и всякую другую живность. Поэтому я представлял себе довольно хорошо, что я там увижу и в экспедицию эту ехал с большим воодушевлением и восторгом.
В этой экспедиции я написал рекордное для себя количество писем. В единицу времени. Вот эти тексты и публикую ниже.
За качество фотографий прошу извинить. Любительские. Но с ними как-то понятнее текст.
Письма из далека
20.04.84
…Мы еще летим. Сейчас между Воркутой и Норильском. Часа три назад пролетели Урал. Ил-14 летает низко и неторопливо. Сегодня вылетели из Ухты в 7:00, а приземлились в Воркуте в 10:30. Требуется определить среднюю скорость полета. Вчера сели в Ухте поздно вечером и прыгали в потемках по лужам и просевшим сугробам. А в Воркуте вокруг аэродрома сугробы высоченные, до неба, сверкают на солнце и -25 по Цельсию. Уже подзабытые ощущения основательной зимы. Здание аэропорта маленькое, цены в буфете высокие, милиция молодцевата и радушна: «Так я ж говорю — пройдите за угол, спуститесь в подвал — там и есть туалет.»
Народ неторопливо гуляет вокруг аэропорта, а нас дорога к самолету превратила в сосульки. Уши на ветру звенят, приходится их яростно оттирать. Как же мы с Ченом будем работать на таком свежем воздухе?
…Норильск с 14:30 до 15:30. Это лучше Воркуты. Приличный буфет, чистый туалет. Мы везде стоим час и успеваем отметиться только в этих двух местах. Самолет у нас грузо-пассажирский, малокомфортабельный, туалет в самолете не работает, извините за подробность. Чен сказал с досадой: «Во что нас превратили! В прямую кишку какую-то…» Сидоров собрался съесть беляш в буфете, у него отняли, сказав что из-за него придется совершать вынужденную посадку. Беляши были подозрительного вида, действительно. Сидоров обиделся зря.
В малокомфортном самолете прохладно. После Воркуты я облачился в ватные штаны и комфорта стало значительно больше. Штаны эти сделаны с большой любовьюк человеку. Они застегиваются у самого горла. И даже не ватные, а на верблюжьей шерсти. Великолепная вещь. Входят в комплект «костюм метеоролога». Мы сейчас летим в полной полярной форме, которую нам выдали в Арктическом институте в Ленинграде:
1) сапоги утепленные;
2) костюм метеоролога;
3) шапка меховая б/у;
Держим курс на Хатангу.
Вчера в Ухте нас очень ласково встретили в аэрофлотовской гостинице. Мест не было и перед нами за это долго извинялись. Со мной такое впервые, я просто потерялся и не знал, что ответить. Разместили нас на раскладушках в коридоре. Чайник дали. Просто сервис какой-то, не побоюсь этого слова. Напились мы чаю, расселись в коридоре вдоль стены на спальных мешках и все принялись письма писать. Меня это задело. Я не собирался письма писать, а тут разом написал целых три. Все-таки я чемпион мира по художественному письмописанию.
25.04.84
…Местное время 22.30. В нашей подмосковной академдеревне трудящиеся сейчас отдыхают после обеда. В лесу птички чирикают, на грядках зелень вылупилась. Деревья зеленым пухом одеты. А на арктическое побережье Чукотки пришел атмосферный фронт. Это свирепый ветрище, который срывает дым с труб котельной перед нашими окнами и гонит клочья снега по высоченному сугробу, из-за которого виднеются крыши соседних домов. Смотрим телевизор, система «Орбита-1» нас обслуживает. По системе «Орбита-1» передают, что на Чукотке -2, -7. Это неправда. Я сегодня ходил в поселок и по оплошности не надел своих любимых ватных штанов. Надел другие, попроще. Глядя на местных жителей. Сильно сожалел об этом.
Поселок называется Мыс Шмидта и обозначен на всех картах, несмотря на малые свои размеры. Главное его предназначение погранично-военное, а также как база снабжения соседних золотых приисков. Основное предприятие — ШКМТС, что означает «шмидтовская контора материально-технического снабжения». Это предприятие еще называют «перевалочной базой» или попросту «перевалкой». Магазины, почта, столовая, клуб. Множество людей военных и 150 метеорологов. У метеорологов отдельный поселок километрах в трех от основного и называется он ГМО. Что переводится как гидрометеорологическая обсерватория. Мы с Ченом Валерием живем в этом самом ГМО. Спектрометристы вчера убыли вертолетом на остров Врангеля. А мы остались жить и работать в поселке мыс Шмидта. Здесь три улицы, есть пятиэтажный дом, есть четырех-, трех- и двухэтажные дома. Но больше одноэтажных. Дома грязно-зеленого, грязно-желтого и серого цвета.Возле домов большие сугробы со следами гусениц. Из сугробов торчат трубы, доски и обрывки ящиков. По улицам ездят большие крытые машины и очень большие трактора, между помойками пробираются женщины в кожаных пальто и в ушах у них что-то ослепительно сверкает. А над гладью над снежной столбы, столбы, столбы… Антенны, заборы, электосети. Бывают просто столбы с обрывками проволоки. И пустые ржавые металлические бочки — везде и всюду. Если к этому великолепию привыкнуть и абстагироваться, то все будет как в книгах: белое безмолвие и все такое. В солнечную погоду на юге видны сопки.
По дороге к этой обетованной земле мы еще садились в Хатанге, Тикси, Черском, Певеке. В Хатанге ночевали. В гостиницу не пустили и не извинились. Почему-то. Ночевали мы как все — в аэропорту. Маленький зал ожидания. Довольно чисто, тепло и пустынно. Трое солидных людей в кожаных пальто и песцовых шапках неторопливо пьют водку и беседуют. Два маленьких, широкоскулых и узкоглазых аборигена с разбитыми лицами грустно жмурятся на цветной телевизор, висящий под потолком. Один из аборигенов заметил Чена, плюхнулся рядом с ним на скамейку и вступил в беседу. Чен выглядел смущенным, но отвечал вежливо. Время от времени беседа прерывалась оттого, что абориген впадал в забытье.
Аэропортом в Хатанге заправляют толстые, добродушные русские тетки. Я ввалился к ним в служебное помещение, когда они сидели за столом, заваленным всякой снедью, и наслаждались застольной беседой. Меня приняли как родного, выдали чайник и даже предлагали кое-что со своего стола. Самолеты в аэропорту Хатанга садятся редко, жизнь спокойная, люди доброжелательны.
Следующая посадка была в Черском. Сели ночью, блуждали по безлюдным улицам в поисках гостиницы, нашли, получили отдельный номер на восемь коек. Возможность провести ночь в постели — это из разряда нетленных ценностей. Вдобавок Сидоров достал три бутылки водки и объявил, что у него сегодня день рождения. В Черском нам было хорошо. Поутру вылетели в Певек. Там нас встречали как важных персон. Там мы были учеными из Москвы. Начальник метеоуправления Бармин лично прибыл в аэропорт и с каждым поздоровался за руку. В тех краях начальник метеослужбы — это очень важный чин. Я ощутил собственную значительность. Впервые, пожалуй. Начальник был маленького роста, энергичный, седой, усатый и толковый. В беседе с ним выяснилось, что мы с Ченом на остров Врангеля собрались зря. Нет там для нашей дистанционной рефрактометрии подходящих условий. Для спектрометристов есть, а для нас нет. Я растерялся, а Чен мобилизовался. Он тут же принялся распрашивать о Мысе Шмидта — конечной точке нашего самолетного маршрута. И выяснил, что там что-то подходящее есть. Подходящее — это гора. Хоть какая-нибудь.
Через час после этой беседы мы приземлились на аэродроме поселка Мыс Шмидта. И тут нас тоже встретили с почетом. Директор ГМО Баранов встречал. Чен с ним быстро договорился и очень скоро мы осваивались в гостинице ГМО. Гостиница представляла собой однокомнатную квартирку в бараке, где живут метеороги. Две кровати, диван, стол, шкаф, телевизор. В бараке есть кухня, в кухне рукомойник и баки для воды. Вода течет из крана три раза в сутки, воду надо запасать. Для приготовления пищи — электрическая плитка. Роскошно! За сугробом виден другой барак, в нем столовая, а по вечерам, иногда, кино. Жить можно, но мне так хотелось «на Врангеля…» Со мной случился упадок духа. Чен где-то бегал, узнавал, узнавал, согласовывал, организовывал. Был очень активен. Я из комнаты не выходил, лежал на кровати, смотрел телевизор и переживал случившееся. На следующий день Чен повел меня показывать место, которое он облюбовал для нашей работы. За соседним домом открылось бескрайнее снежное поле, неровное какое-то, с корявыми буграми. Оказалось — Ледовитый океан. К океану вела заметенная снегом дорога. Дорога оканчивалась у деревянной таблички, на которой красными буквами было написано: «Пожарный водоем ГМО». Чен посмотрел на нее и сказал: «Вот нахалы. Используют Ледовитый океан как пожарный водоем».
Я постоял возле наехавшей на берег льдины, надеясь проникнуться величием момента. Напрасно. Почему-то никаких эмоций свидание с Ледовитым океаном не вызвало. Белых медведей и моржей не видно. Замерзших во льдах парусников тоже. Оленьи упряжки по берегу не мчатся. Вокруг валяются ящики и бочки. А дальше заборы, цистерны и небольшая горка, напоминающая нос корабля. На ней крутятся локаторы. Еще вдалеке видны две горки подходящие, но очень вдалеке. Напоминаю, что нам для работы нужна горка. А до этих топать и топать. С треногами, теодолитом… Нет, не видел я условий для работы и счастливого будущего. Погода портилась, настроение было ужасное.
Торчать нам здесь долго, пока не наступит полярный день. Работа наша заключается в фотографировании восходов Солнца. С момента появления его из-за горизонта и до полного отрыва от горизонта. А также и заходов. С момента касания им линии горизонта и до полного исчезновения за горизонтом. Восход снимается следующим образом: горизонтальная линия визира теодолита выставлялась чуть выше верхнего края Солнца и в момент, когда этот край касался горизонтальной линии, делался снимок. Надо было постараться сделать таких снимков как можно больше. Один работает с фотоаппаратом, другой с теодолитом. Требуется слаженная работа. Но на таком ветру… Как только наступит полярный день Солнце перестанет заходить. И восходить, соответственно, тоже. Работа закончится. Чен сегодня погрузился в расчеты и объявил, что это произойдет через месяц. Вообще-то он молодец, живет интересами дела. Кремень. Энергичен, решителен, предусмотрителен, тверд. Я у него учусь…
29.04.84
…За последние четыре дня серьезных перемен в нашем состоянии не наступило. Со сном что-то неладное. То сплю двенадцать часов кряду и еще немного после обеда, то совсем не сплю, смотрю в потолок и предаюсь размышлениям. Размышляю в основном о том, что на подводной лодке я бы не выжил. И на космическом корабле тоже. Мы с Ченом неразлучны 24 часа в сутки.
Позавчера ветер малость поутих и мы совершили восхождение на мыс Кожевникова. Это что-то вроде астероида, упавшего в море рядом с берегом. Что-то в нем есть монументальное, как в сталинских высотках, только без шпиля. Далеко с него видать. А шли мы к нему напрямик, по Ледовитому океану, по отполированному ветром снеговому насту, который не проваливался, хотя я тащил на себе треногу более пуда весом. У Чена в рюкзаке тоже было полно всякого железа. На снегу встречались длинные извилистые линии непонятного происхождения, на одну из них я наступил. Нога немедленно ушла под снег до самого основания. И не нашла опоры. Я впервые прочувствовал правильность выражения «ушла душа в пятки». Когда Чен меня извлек, я осторожно заглянул в скважину — черная пустота. Где-то там должен быть лед, но его не было видно. Мы отправились дальше, рассуждая о причинах такого явления. И стараясь не наступать на эти линии. С попутным ветерком топали примерно час без передышки, забрались на плоскую вершину «астероида» в поту и мыле. Вокруг камни, снег, обветренные каменные зубья торчат в небо, на самом верху маяк и на нем табличка: «Осторожно — радиация». Маяк работает, хотя никакого мореплавания не наблюдается. Наблюдается корявая снежная равнина. И ветер. Решительный и непреклонный. Выдул сначала все излишнее тепло, потом также быстро и неоходимое. Неподалеку от маяка нашли площадку между скал, срыли часть сугроба получилась очень уютная ниша. Ветер там беспокоил меньше, но нам ведь не лопатой там махать, а стоять неподвижно у теодолита часа полтора-два. Замерзнем к чертовой матери.
Установили мы там нашу неподъемную треногу, полюбовались на дело рук своих и пошли обратно, навстречу ветру. Налегке. Треногу оставили в рассуждении, что вероятность ее похищения близка к нулю. Навстречу ветру идти было трудно. Пройдешь несколько шагов, обернешься и растираешь физиономию. И вдруг там, куда дул ветер, небо очистилось и из-за облаков выглянуло солнце. Красиво стало. Красное солнце, золотистая поземка, длинные тени. Очень красиво. Я так Чену и сказал. А он, лопатой закрывая лицо от ветра, ответил, что в начале мая больше любит грозу.
А солнце все светило и светило нам в спину, пока не село. И роскошный был затем восход. У меня как раз случилась бессоница, я наблюдал. Изумительный был восход. То, что нужно. Потом потеплело, закапало с крыш, небо заволокло белой мутью. К вечеру стало ясно, что солнца нам не видать, выход на полевые работы отменяется. Пробовал читать Достоевского — не получается. С раннего детства чтение было моим любимейшим занятием. Скромно скажу: я много книг прочитал. А вот Достоевский вызывает какое-то отторжение. Как что-то чужое и неприятное, искуственное и придуманное. А других книг не было. В тумбочке под телевизором обнаружился запас периодики: «Советская милиция», «Охота и охотничье хозяйство», «Изобретатель и рационализатор». Читаем. Запоем, можно сказать.
От нашего жилья до мыса Кожевникова километров шесть. Но нам повезло: рядом с мысом расположилась вотчина ГМО — передающая радиостанция. На языке местных метеорологов просто «передающая». Оттуда мы и будем совершать вылазки. А туда можно доехать на автобусе. И там хранится вся наша аппаратура.
Сегодня небо очистилось и мы опять туда подались. Но вылазки не получилось. По метеоусловиям — ветер валил с ног. Картина та же, что и в прошлый раз: к красному солнцу несутся золотистые струи поземки. Я это сфотографировал. Мог быть еще один хороший кадр: Чен забрался на край сугроба, в каждой руке по спальнику, был атакован ветром и некоторое время балансировал там в снежных столбах, закрыв собою солнце. Великолепное зрелище, но я не успел. Нет навыков репортажной съемки. Пока я возился с фотоаппаратом, Чен исчез за сугробом.
Сейчас мы сидим в небольшой избушке, которая называется «балок». Здесь два окна, одно заметено снегом доверху, другое до половины. Это берлога телевизионных мастеров, они изредка приезжают сюда осматривать антенну и приемник системы «Орбита». Ключ они хранят на «передающей». А там его нам выдали без колебаний. В балке тепло, пьем чай и ждем восхода.
6.05.84
(написано карандашем)
…Давно я тебе не писал, неделю, наверное. Спешу восполнить пробел. Ручку вот только найти не могу. Наверное, Чен спер. Но он спит. Замотал голову полотенцем, чтобы свет не мешал, и спит. А я не могу. За окном пурга. Вечером решил прогуляться, прошел метров сто и вернулся. Очки к носу примерзли.
Пограничники запретили нам работать. На горку нас не пускают. Оборудование у нас самое шпионское: фотоаппараты с длиннофокусными объективами и теодолит. И снимали мы с господствующей высоты. А на всякую деятельность в погранзоне требуется разрешение главного управления пограничных войск. У нас есть разрешение на въезд в погранзону, а на работу разрешения нет. Чен позвонил в Москву и теперь мы ждем вестей из родного института. Спим, смотрим телевизор, впадаем в оцепенение. Однажды была на диво ясная погода и мы пошли снимать восход просто так, с берега. В рамках нашей задачи требовалось забраться на какую-нибудь высоту, а тут высота ноль, но делать все равно нечего, а вдруг для чего-нибудь пригодятся эти снимки. Когда-нибудь. Какую-нибудь другую задачу придумаем… И вот, стоя на берегу океана мы видим фантастическое зрелище. Такого Солнца мы еще никогда не видели. Оно плющилось, вытягивалось и, наконец, превратилось в электрическую лампочку. Представь себе лампочку, висящую над горизонтом цоколем вниз. Через секунду цоколь распался на отдельные полоски, потом они погасли. Мы смотрели в восторге на это зрерище и матерились от бессилия: пленки замерзли в обоих фотоаппаратах.
После этого погода немедленно испортилась. Мы легли спать. И спим уже который день. Но не круглые сутки. Поэтому у нас появились знакомые из числа живущих в этом же бараке метеорологов. У местного населения велик интерес к московским знакомым. Первым был Саша Фомин.Синоптик, ленинградец, более десяти лет на Севере. Солидный, лысый человек с потрясающим умением задавать вопросы. Он время от времени у нас появляется, прерывает наш здоровый сон и спрашивает: «Почему мы не в кино? Что у нас на ужин? Что мы читаем? Сколько у каждого из нас детей? Как идут дела?» После этого отворачивает кран на батарее и начинает сливать воду. Это местный способ добывать горячую воду для стирки. Саша объяснил, что такой кран имеется только в нашей комнате, но почему-то другие обитатели барака к нам ходить стесняются с этой целью. Воду в этих краях привозят издалека в цистернах. И берегут.
Сегодня он опять появился. Разузнал обо мне всю подноготную и начал воду таскать. Попутно сообщил, что школьная реформа — это опять 11 классов. Как в его время. Я поделился с Ченом открытием: «Он 11 классов кончал. Я в восьмом учился, когда это было».»Да, а ты что не видишь — он мой ровесник». При абсолютно славянской внешности этот Саша Фомин явный иудей. Никакой славянин не способен задавать в таком количестве и так бесконечно доброжелательно и вьедливо. После беседы остается ощущение, что тебя раздели.
Еще у нас есть друг Володя Зубов. Этот парень чистый славянин, без всякого сомнения. Если про Сашу я почти ничего не знаю (потому что не очень стремился узнать), то про Володю уже знаю все. Он полная Сашина противоположность. Предпочитает говорить сам и о себе. И довольно интересно. Аудиторию он у нас нашел самую благожелательную и приходит почти каждый день. Обычно навеселе. У него явный талант расказчика.
Поначалу я отнесся к нему с предубеждением. Поначалу он мне был малосимпатичен. Хотя я и рад был любой возможности разнообразить компанию, но это знакомство казалось неподходящим, казалось — не нашего круга человек. Пьянь. Я ошибался тогда. И пока я размышлял о том, как бы от этого парня деликатно избавиться, из его сбивчивых речей, обильно уснащенных идиоматическими выражениями, вдруг проступил Рассказ. Вполне законченный Рассказ. И снова хмельной треп обо всем на свете. И снова — Рассказ. Тут уж я насторожился, приготовил диктофон, который входил в состав нашего рабочего оборудования, и при следующем его визите оставил включенным.Володя не обращал на него ни малейшего внимания, хотя я микрофон не прятал. В эти сети попал еще один Рассказ, который я не поленился переписать в тетрадку. Пока переписывал, вдруг услышал два предыдущих. Внутренний голос это называется. Просто было ощущение, что пишу под диктовку, стенографирую. Рассказы эти храню. Вернусь — покажу.
Работает этот Володя радиотехником на передающей радиостанции ГМО. Росту среднего, худой, сутулый. Лицо подвижное, помятое. Выглядит спившимся юношей, хотя давно не юноша и не алкоголик в классическом представлении этого явления. Распадом личности здесь не пахнет. Личность вполне цельная. Работает здесь уже около десяти лет после окончания арктического училища в Ленинграде. Лет ему, стало быть, около тридцати. Благодаря ему мы получили некоторое представление о жизни и нравах в здешних краях.
За окном все метет и метет. Такого обилия ветра и снега я еще не видел.
Есть еще один знакомый. Работает инженером на МРЛ. МРЛ — это метеорологический радиолокатор. Домик с полосатым шаром на крыше метрах в пятидесяти от нашего барака. Прямо на берегу стоит, рядом с торосами. Чен меня водил туда на экскурсию. Он время от времени побеждает дремоту и начинает энергично функционировать. Побывал у местных «космофизиков», как их тут называют. Это станция космических лучей, кажется. Завязал там какие-то контакты. Побывал на МРЛ и обольстил инженера Толю Мухина перспективой сделать с помощью его локатора большую науку. Толя не возражает. Он примерно моего возраста, роста небольшого, лицом румян, слегка бородат, очень улыбчив и услужлив. Большой любитель фотографии. Чен его спросил, что можно здесь снимать и он притащил целую кучу фотографий и слайдов. Теперь мы представляем, как выглядят эти места летом. Красиво выглядят. Тундра, оказывается, полна жизни и цветов. Хотя кое-где снег лежит и летом.
Володя переживает семейную драму. Сообщил, что разводится с женой. Видимо еще и поэтому торчит у нас каждый день. Приходит с богатыми дарами и занимает нас рассказами. Как правило, на самом интересном месте мы с Ченом поднимаемся и идем фотографировать светило тайком от пограничников. Чен выбрал для съемки крышу этого самого МРЛ, чтобы хоть немного возвыситься над землей. Я не вижу в этой работе смысла, но переспорить его невозможно. Таскаемся на МРЛ, хотя с тем же успехом могли бы снимать рядом с домом. Володя идет с нами, чтобы не прерывать рассказа. Возвращаемся со съемки захода, часа три сидим, потом идем снимать восход. После этого опять пьем чай, хотя уже давно тянет ко сну. Неутомимый Зубов заводит новый рассказ. Наши зевки и замедленная реакция его не смущают. Тогда мы начинаем раскладывать постели. Тут он с видимым сожалением нас покидает, но часто возвращается и спит на диване, потому что жена заперла дверь.
Вчера он пришел с жареной курицей и двумя бутылками коньяка, объявил: «День радио!» Он ведь радиотехник. Сегодня принес водку, фарш и миску муки — пельмени будем делать. Похоже, что мы переходим к нему на содержание. Хоть он и зарабатывает раза в четыре больше меня, но все равно неловко. Платим вниманием и сочувствием. Когда Чен с восторгом отозвался о мухинских слайдах, Володя буркнул что-то пренебрежительное и принес свои. Но слайдов со здешними красотами у него мало. Он говорит: «Я больше людей люблю снимать». И показал десятки слайдов с изображением жены рядом с дочкой, жены отдельно и дочки отдельно. Жена у него с примесью азиатской крови и красива волшебной восточной красотой. Однако вид у нее на всех снимках вызывающий и непримиримый. Кроме тех, где он снял ее спящей в постели. Там она очень хороша. Ну просто очень. Володя демонстрировал эти слайды особенно долго, повергнув нас с Ченом в некоторое смущение. Потом закурил и сказал со вздохом: «Вот. Пиздошка».
Сколько времени мы уже вдали от родных огородов? Восемнадцать дней, однако. Здесь, похоже, начинается весна. Вчера было непривычно тепло. Жарко даже. По местному радио сообщили: «-5 градусов». В поселке на дорогах лужи, со всех сторон сияние и с крыш закапало. Утром прошло по земле облако, залепило инеем нашу оптику и довольно быстро удалилось. А восход снова спрятался в облаках. После этого целый день на небе ни облачка. К вечеру метеорологи пророчат северно-западный ветер и наступление циклона. Чен ругается. Я решил соблюдать спокойствие. Все в руках божьих. Предаюсь разнузданному графоманству. Одну общую тетрадь уже извел на письма по разным адресам, принялся за вторую. Такого еще со мной не было. Хотя всегда любил писать письма. Единственный доступный мне литературный жанр.
P.S. Письмо начал позавчера, поэтому у меня вначале пурга, а в конце солнце.
13.05.84
…Должен тебе сообщить, что Арктика мне осточертела. Хватит. Уже ничего нового увидеть не удастся. А то, что вижу, начинает раздражать.Эти почерневшие сугробы, потоки солнца, дым из труб котельной перед нашими окнами. Еще раздражает ежедневная велогонка Мира на голубом экране, столовая в 13 часов и Чен Валерий. Просто кислородное голодание какое-то. Володя уехал в отпуск. А я опсихел. Так в нашей деревне дети говорят.
Вчера чуть не отправился смотреть фильм «Подвиг разведчика». Удержался. А сегодня пойду даже на индийский фильм. Как это космонавты умудряются по полгода стукаться попами в такой коробочке и не удавить друг друга. Наверное им дают Героев как раз за это. Я не стану Героем. Справедливости ради скажу, что существуем мы без конфликтов, но для этого с каждым днем все больше сил требуется. Сенсорный голод. В Москве +23, в теннис люди играют. А самая низкая температура в стране — на арктическом побережье Чукотки. Это у нас, значит.
28.05.84
…Лежу я нынче на 69 градусе северной широты и горжусь этим. Больше заняться нечем. Работу свою мы закончили и теперь ждем когда нас отсюда вывезут. Столько свободного времени у меня еще никогда не было. Собственно, другого времени нет вообще. Только свободное. Спим. Читаем журналы «Советская милиция». Снова спим. Бредем на обед. Дремлем после обеда. За окном круглосуточно светло и единственный ориентир во времени — время обеда. Хотя нас все еще величают учеными, из гостиницы нас выселили. Поселили нас в общежитии. Мужском, к сожалению. Четыре кровати, но мы по-прежнему вдвоем. Обстановка здесь попроще, чем в нашем предыдущем жилье, но, в общем, соответствует санитарным нормам. Телевизора, правда, уже нет.
Казалось бы — все время твое. Займись йогой. Культуризмом-атлетизмом. Найди учебник английского языка. Читай античных философов — другого случая не будет (в поселке есть библиотека, может там и философы найдутся). Совершенствуй себя физически и умственно. Но — не возникает желания делать все это. Абсолютно. Может психологи знают — почему. Состояние аморфное, растительное.
Настала весна и мир за окном из колючего, бело-голубого стал мокрым и серым. Ждем самолета. За нами должен прилететь специальный самолет. Отсюда можно только самолетом, а нам — только специальным. Билет на рейсовый самолет — большая ценность в этих краях. Может даже и на вес золота. Золота у нас нет. Остается только смирять себя молитвой и постом. Нас успокаивают: «Ну что вы ребята нервничаете… Тут так нельзя. На Севере пассажир должен быть спокойный. Вот я в прошлом году летал в командировку на Колючин. Улетел в августе, в курточке, а вернулся 7 ноября. И все свои командировочные дела сделал за один день. Просто не на чем было выбраться. Судно подойти не могло, все льдами было забито. А бортов не было. И остров-то: три километра в длину,один в ширину. Вот я и ходил кругами по этому острову».
«Бортом» здесь называют и самолет и вертолет. А материком — все, что далеко на юго-запад. Материк — это где асфальт, фонари, троллейбус. Деревья. Помню — пахнут они после дождя… Вот — опять снег пошел. Не сойти бы с ума. Домой хочу, на материк, в Центральную Расею, я к снегу в мае не привык, я скоро озверею. Воспоминанья так остры, от ностальгии таю. В Москву, в Москву — ка к три сестры, я так их понимаю.Плетется время кое-как, досуг дурного свойства. И рифмы эти — верный знак душевного расстройства.
Отработали мы удачно, урожай превзошел все ожидания. К тому же появились новые идеи о том, что с этим материалом делать. Я даже пробовал поделиться этими идеями с начальником, забыв сгоряча, что делать это надо на в радостном возбуждении, а спокойно и хладнокровно, в полной боевой готовности. Дело в том, что Чен — человек особенный. Он любую фразу начинает со слова «нет».Самый подходящий человек для научных споров. Если его переспорил, то можно быть уверенным, что твоя идея жизнеспособна. Я переспорил. Это вселяет оптимизм. Оптимизм очень нужен. Кроме того, что стали понятны некоторые ощущения заключенного, я понял также, что предпочитаю одиночку. Мы с Ченом неразлучны днем и ночью уже месяц. Месяц уже. Начинает казаться, что у начальника плохой характер. Некоторые примеры. Я ему говорю:
— До чего же погода хреновая!
— Да нет, вроде уже проясняется.
— А может ты и прав, может раздует эту хмарь…
— Ты что, не видишь, что это надолго?
Умолкли. Смотрим телевизор. Мне опять захотелось поговорить.
— Смотри, в Москве +25. Девушки ходят. В легких платьях.
— Здесь тоже девушки ходят.
Молчу. Молчать буду. Смотрим «Зарубежную эстраду». Я опять нарушаю обет:
— До чего же хороша баба! Ты посмотри — ни одного изъяна. А нога под ней смотри какая!
— Пропорции у нее плохие. И немолодая уже.
«Спокойно, Сережа, спокойно. На суде ты ничего не докажешь».
4.06.84
…Выяснил — в условиях концентрированного безделья человек ведет себя довольно забавно. Сначала он мирно спит сутками напролет или мрачно читает журнал «Человек и закон». Потом он начинает вскрикивать во сне, просыпается и молча глядит в потолок. Иногда утомительно подробно рассказывает о своих кошмарах, иногда решительно встает, одевается и полдня пропадает неизвестно где. После ужина спит, после полуночи сидит за столом, смотрит в окно на аэродром и курит.
«По небу полуночи лайнер летел…»
Первого июня в поселке Мыс Шмидта пошел дождь. А второго июня облака опустились на землю. Снега съежились и отступили. Запахло чем-то весенним. Землей здесь пахнуть не может. ГМО стоит на россыпях мелкой, гладкой, приятной на ощупь гальки. Третьего июня после полуночи я отправился на прогулку. Через ГМО проходит столбовая дорога. Она приходит из поселка и уходит в неизвестность. Я пошел в неизвестность. Вдоль дороги, действительно, стоят столбы. Покосившиеся столбы, которые хочется назвать телеграфными, но это электрические. С них на землю свисают оборванные провода, холмы из гальки по обеим сторонам дороги, в долинах остался снег, наполовину скрывающий гигантскую свалку по обе стороны дороги. Я долго шел по этой дороге — свалка не кончалась. Из тумана выплывали бочки, ящики и всяческие отбросы цивилизации, под ногами оглушительно шуршала галька и с грохотом ломались ледяные кружева на лужах. Один из галечных холмов вдруг встрепенулся и снова затих. Это оказалась стая аккуратных сереньких птичек с длинными ногами и длинными клювами. Кулики эти построились в каре, головами на юг, хвостами на север и сидели нахохлившись. Я остановился и стал их рассматривать. Двое из них тряхнули крыльями и на меня покосились, остальные сидели неподвижно. На столбе неподалеку обнаружилась большая белая птица, сидевшая прямо, как дворянин, и, повернув круглую голову пристально смотревшая на меня круглыми глазами. Потом птица нехотя взлетела и, медленно взмахивая крыльями, улетела в туман. Очень тихо было. Аэродром, круглосуточно урчащий, рычащий и ревущия — молчал. Тарковский обрадовался бы такой натуре. Туман упал, подмял снега, водой пропитан воздух. Хочу удариться в бега… Туман клубится за окном… Нет, пока строка не идет.
Вернулся, сел на кровать, посмотрел с симпатией на начальника, лежащего на соседней кровати с журналом в руках.
— Сову видел. Белую.
Молчит.
— Погода совсем нелетная.
— А ты что — пробовал взлететь?
…
18.06.84
…Второй день в Ленинграде. Перемена климата не прошла для меня даром. Во мне что-то встрепенулоись и со скрипом повернулось. Я рифмую непрерывно, самому уже противно. Если б мой внезапный дар приносил бы гонорар… Улицы — сплошной фасад, першпектива, Ленинград. Я четвертый час иду и рифмую на ходу. Рифмы скачут в такт шагам, аркам, проходным дворам…
Знаешь ли ты, что такое счастье? Счастье, друг мой, состоит в том, чтобы жить посреди июня на Звенигородской улице, в доме №6, квартире №45, в городе Ленинграде. Как говорят в Одессе: «Это ж краса любви, краса любви!» Мои коллеги не мешкая отправились дальше: к женам, детям, огородам. Меня оставили сдавать полярную одежду, подписывать бумажки — разделываться с Арктическим институтом. Я это делаю с удовольствием и с восторгом живу в пустой квартире родителей коллеги Юрзинова. Родители на даче. А я блаженствую. И еле успеваю записывать вирши, которые прут из меня, как грибы сквозь асфальт.. Погоды нет, опять завьюжило, аэропорт затих, спокоен… Вдруг это каменное кружева домов, колонн и колоколен. Еще вчера, я не забыл его, студеный ветер брал за плечи — в метелях пуха тополиного поток прохожих бесконечен.
Ближе к полуночи рядом с квартирой №45 на ступени лестницы ложатся рыжие солнечные пятна. Там крыша стеклянная в подъезде. Внизу роскошная пирожковая, в соседнем доме восхитительная пельменная. Могу пойти направо по Загородному проспекту, потом по Владимирскому, потом по Литейному. Могу налево: к Витебскому вокзалу, Московскому проспекту. А могу рвануть прямоЮ выйти на Фонтанку, постоять в вестибюле БДТ и дальше пойти. Где-там дальше — Мариинский театр. Я его еще не видел.
Володины рассказы
Осторожно — ненормативная лексика!
О белых медведях
Да их тут каждый год навалом. Да вы что — не читали в «Литературке?» Это ж такой шухер был. Да мент же тут уложил медведя, в поселке. Ну, что ты, такой звон стоял! Тут же считай каждый год пять-шесть медведей шатается. Но — по осени. Так в ноябре — декабре. А потом нету. Уходят. Ага. А один вот остался. Ну не то, чтобы взрослый, а так, годовалый, как говорили. По помойкам тут шатался, ага. Ну детишки ему куски бросали. Вроде как свой стал. Наши-то, конечно, в Магадан: «Медведь в поселке!» А те отвечают: «Отправьте в зоопарк». Легко сказать. А как его отправишь? Кто к нему сунется? Тока дети и лезли. Пока он раз за ними не погнался. Шо-то они ему сделали, палкой что-ли… Родители, понятное дело, давай тревогу бить. Наши опять в Магадан: «Помогите!» Те отвечают: «Отправьте на вертолете в океан». Ага, потом он у одной бабы сумку проверил, она из магазина шла.Ну еще были случаи…Короче — приехал мент на вездеходе и прямо посреди поселка стал в него палить. А тот, падла, не подыхает, ворочается. Ну, тут полпоселка и сбежалось: «Да что такое! На глазах у детей!» Правильно, конечно. Мент этот был мудак, там таких много.
Ага. А я вот прямо здесь медведя увидал — вон, видите домик на берегу? Ну да, с шаром. Это МРЛ. Я там раньше работал. Ага. Ну как-то на вахте гляжу в окно: он из-за берега вылезает. А тут еще баба со мной на вахте была. «смотри, — говорю, — мишка!» Ага, стоим у окна, смотрим. Здоровенный, падла. И, бля, не долго думая, трюх-трюх и прямо к МРЛ. Походил, походил вокруг. Ну — я зассал. То все с ракетницей ходил на работу, а тут дома забыл. Ага. Звоню Козину — это начальник наш, ну вы его знаете. «Медведь, — говорю, — у МРЛ». «Возьми, — говорит, — ракетницу и прогони». «Да нет ракетницы. Дома оставил». «Ну жди, сейчас подъедем». Ага, а чего ждать, медведь уже на крыльце топчется. А дверь-то внутрь открывается, по-полярному. Да эту дверь даже я могу вышибить. «Пиздец, -думаю, — пока вы там заводиться будете, он меня сожрет». Ну и баба, в натуре, икру мечет: «Ты старший, ты старший!.. Давай, делай что-нибудь!» Ага. А что делать? Х-хе-х! Но тут я просекаю — огнетушитель! Беру углекислотный и в тамбур. А тот сопит, падла, за дверью. «Ну, — думаю, — давай! Я тебя встречу…» Ага. А баба… — та с перепугу додумалась: высунула голову в форточку… это вот так окно, а вот так дверь рядом, ага, голову в форточку и давай на этого медведя лаять.
Ну, тут подъехали на вездеходе, спугнули его. Ага. А бабу сразу в больницу. Нервный тик. Она все потом твердила: «Он мой голос запомнил, он мой голос запомнил…»
Или еще был случай. Это уже там, на передающей. Тимон привез тонну копальки и в сарай заложил. Ну там, за аппаратной — видели? Сарай у него — ну как этот шкаф. И железом обит. Ну вот, где-то в декабре появились медведи. Штук пять видели. Ну, походили, походили и ушли. А один остался. Сначала там у домов на помойках шатался, потом нашел у одного охотника копальку — сожрал. Потом к нам зашел — учуял, падла. И, бля, поселился. Сарай ему вскрыть — заебись. Дал лапой — так петли и отлетели.Там потом до хуя следов осталось — вот такой, бля, след. Как у слона. Ага. Ну вот, он пожрет, а потом под окно спать ложится, пидарас. А вахта есть вахта. Придешь, посмотришь в окно — там! Так и писали в журнале: «Вахту и медведя сдал». Можете взять и посмотреть. Не, бля, звонили, конечно: «Медведь тут, уберите…» Ага. А нам говорят: «Прогоните ракетами». Хуй там. Прогоняли, он снова приходил. Жрать-то охота. Звонили еще. Ну, ладно, ага. «Пришлем, — говорят, — охотоведа». Ну я вам говорил, шо то за охотовед. Ага, пришел. Да не один, а с охотником еще. Есть тут у нас один. Здоровенный пердак. Я как раз поужинать расположился — и они тут. Охотовед — тот сразу давай мой ужин хавать. Наворачивает и похваливает: «Хороша капуста. Сам квасил?» Правда не все схавал. Ага. Ну а потом говорит: «Где твой медведь?» «Подождите, — говорю, — часов в десять придет. У него как-раз в десять ужин».
Сели они телевизор смотреть. Сидят, бля, и чем-то очень довольные. А охотник все пиздит: «Да попался бы мне тот медведь да на моем участке! Да я б его… Я б его…» Ну вроде как бы голыми руками удавил. А Тимон, когда его сарай медведь сломал, так приволок здоровенный щит и дверь загородил. А что медведю его щит? Он даст по нему лапой, щит в сторону и он дальше жрет. А Тимон потом каждый раз щит на место ставил. Порядок любит.
Ну, пошли смотреть. Я с охотником впереди, ракетницы, значит, наготове. Охотовед что-то замешкался, сзади идет, метрах в сорока. Пистолет у него был, на мотне вот тут болтался. Ага, пошли… Подходим, ну так метров двадцать до сарая, я посветил фонарем — щит на месте. «Ну, — говорю, сегодня не пришел. Раз щит на месте, значит нет его пока». Ага, пиздим, значит, и ближе подходим. И тут из-за щита его башка показывается и — «Р-р-р». Охотник, бля, хрюкнул да как даст из ракетницы в небо. И пропал. Я даже не успел заметить, как он съебал. Пиздабол. Сам же говорил, что от него лучше не бегать. Все равно догонит. А раз бежишь, так догонять бросится. Ну тот и полез из-за щита…
А я что-то не сильно их боюсь. У меня интуиция охуенная. Я даже подумать о чем-то иной раз боюсь — обязательно так и будет. Так я знаю от чего мне пиздец придет — меня током ебанет. Ага.
Ну тот, падла, исчез, а этот на меня. Я ему как запиздячил из ракетницы. Целил прямо в лоб с шести метров, Ну вот как отсюда до двери. Не попал, над ухом у него прошла. Говорили, что из ракетницы надо стрелять как-то по другому, ракета — она вверх идет. Ага. Ну, тот головой мотнул и туда к морю похуярил. А я — обратно на передающую. Эти два хуя уже там. «Его надо так, его надо сяк…» «Идите, — говорю, на хуй, защитники». Ну они и пошли. А медведь потом опять пришел.
Точно. Это уже днем было. Как раз начальник пришел, Петров. Тимон тоже, ага. «Ну где?» — говорят. «Да вон, под окном». Подошли к окну — лежит, падла. Но видно хуево. Рамы-то двойные. Решил я одну раму снять. Чтобы лучше видно было. Тока начал вынимать — он заворочался и встал. Услыхал, бля. Встал и тоже смотрит. Х-хе-х. Мы отсюда, он оттуда. Это в малом зале, где телевизор стоит.. Потом как ебанет лапой. Окно тока: дзинь… Там дверь видели какая? Вотмы в эту дверь сразу трое проскочили. Одновременно. Х-хе-х… «Ну, пиздец!» — думаю. Петров бегает: «Надо позвонить, надо позвонить…» Ага, а телефоны-то там, в зале., х-хе-х. Ну я, как самый опытный боец с медведЯми, сраза вспомнил: «Давай, — говорю, — огнетушители». Ну, взяли мы. Я — углекислотный, Тимон — пенный. «Щяс, — думаю, — как я ему впиздячу углекислотным. Заморожу нахуй». Там же знаешь: как дашь — сразу лед. Ну, бля, пошли звонить. Крадемся, бля, я впереди, Тимон сзади. А его уже нет, ушел, падла. Петров давай звонить в райисполком — приехали. На вездеходе. Но тот уже упиздячил. Ага.
Потом, значит, два дня проходит — он здесь, на ГМО. И сразу к складу. Чутье-то у него охуенное. Ну он, сука, сразу все стекла повыбивал, это дело он уже освоил, ага. Но дальше ему фарт кончился, на окнах-то решетки. Тут-то наше начальство забегало и зачесалось: в один день сварили клетку, туда мясо и эта падла в ту же ночь туда — и пиздец. Поселок целую ночь не спал. Слушали как он там орет. Ну, потом эту клетку вертолетом — и в море, километров за сто. Там выпустили.
До хуя тут медведей бывает. Не, точно! Как начнут шататься — вон, по радио предупреждают: «Осторожно, в поселке медведи!» Ага. А ночь же, не видно ни хуя. Идешь на вахту с ракетницей этой ебаной, а кругом — как у негра в жопе. Да еще пурга. Вот тебе и «осторожно». Или пойдешь ведро выносить на помойку: фу ты, блядь, он там. Но чтоб у нас кого тронули — пока не было. На Биллингсе были случаи, знаю. А у нас пока нет.
Ага, чуть не забыл. Еще же был случай. Тут я с медведем встретился — заебись! Пошел на участок капканы проверить. Ну, туда, на море. Ага, на песца капканы. С ракетницей, само собой. Тут до хуя топать, но все же ходят. Ага, хожу, капканы проверяю: сожрал песец копальку, чи не сожрал. Песец нынче эти капканы знает… заебись, такая хитрая тварь! Так поставишь — он отсюда зайдет, а так — он даст лапой, капкан — хлоп, тот копальку сожрет и дальше, вперед и прямо. Ага. Ну, как сажусь капканы разгребать, так так ракетницу рядом справа кладу. А тут — то ли надоело мне ее вытаскивать, то ли забыл — не вытащил. Сижу, снег разгребаю и слышу сзади: «Р-р-р».
Говорят, что перед смертью человек всю жизнь вспоминает. Ни хуя. Я только сидел и себя материл, так было обидно, шо я такой мудак оказался. Все время ракетницу под рукой держал, а тут, бля, мудак, не вытащил. Ага, сижу, значит и жду, когда он меня, падла, хавать начнет. Но тот что-то не начинает. Сидел я сидел и начал поворачиваться. В одну сторону поворачиваюсь, поворачиваюсь — никого. Давай в другую — опять никого. Я тогда встал и тут снова: «Р-р-р». Это льды, оказывается, ворочались.
Первая судимость
Хавайте, ребята, картошку, хавайте. Мне же в отпуск через неделю. Когда вернусь, уже новую привезут. А сейчас одни макароны пойдут, или вот сухая — пюре. Ага. А привезут аж в сентябре, уже когда заморозки начинаются. Тут, конечно: давай-давай, быстрей-быстрей, грузчики с УРСа не справляются, ну и нас посылают. У нас это называется «привлеченные». Ага. Вот мне Смирнов и предложил: «Пойдешь?» А чего не пойти? Не я, так другой, не сегодня, так завтра. Ну, послали нас с Тимоном. Ладно. Работаем двенадцать через двенадцать — разгружают же ж круглосуточно. Ага. А на обед мы на передающую ходили, там недалеко. Позвоним вахтенному, тот сготовит что-нибудь. Возмем бутылочку, квакнем, посидим и обратно.
А на этот раз чего-то не позвонили. Сами решили картошечки поджарить. Набрал я в авоську шо в кузове валялось, и вперед. Там до хуя картошки в кузове оставалось, да и под колеса попадало. Ага. Идем мы на передающую, а темень, холодрыга — в сентябре уже ж темно. Смотрим — фары сзади. Тимон мне: «Давай подъедем!» Я как чувствовал: «Нет, — говорю, — на хуя нам это надо, уже дошли, считай». А Тимон: «Да давай подъедем!» «Ну давай, — говорю, — хуй с тобой». Я ж, блядь, чувствую, когда что не так, интуиция, я ж говорил. Ага. Подъехал «газик». А темно — как в жопе. Ну едем.Тот, что за рулем, спрашивает: «Откуда, ребята?» » Да вот оттуда». «А куда?» «А туда». «А что в авоське?» «Да вот картошки на обед набрали…» Ага. Он останавливается, включает свет — менты! Ну, бля, приехали… «Чья авоська?» «Моя,» — говорю. Разворачиваемся, поехали обратно на склад. Там все закрыто — обед. Нашли-таки двух баб, понятые, значит. Давай протокол составлять. Те сначала ни в какую: не будем подписывать. Ну, мент одну быстро взял за вымя: «Ты у меня по какому делу проходишь-то?» Та — раз, подписала. А за ней и другая… А я что? Я же не отпираюсь: «Я взял, картошка моя. Тока шо вы, ребята ко мне приебались — не понимаю. Шо я там в грязи картошки набрал — так она б все одно пропала». «Ну ты, — говорят,- помолчи. Картошку ты не в магазине купил, а украл на складе». Ну, я заткнулся и молчу. И что,бля, обидно — так дешево влипнуть! Ведь как чувствовал — не надо было в ту машину лезть. Ага. Х-хе-х.
Не, в навигацию тут у нас вообще весело становится. Вот те ржавые лоханки, шо щяс на берегу лежат, их трактором в воду спихивают и они всю навигацию плавают. Не знаю, как они называются. У нас их зовут «северянки». Ага. А экипажи на каждую навигацию набирают во Владивостоке. Шо то за ребята — сами догадаетесь. Трезвые они не бывают. Приезжают и три дня гудят, как положено. Навигация там, хуяция — их не ебет. Ну, потом или кто-то тонет, или кого ножем пырнут, или загорится что-нибудь. Короче — дело кончается милицией и начинается разгрузка. Корабли на рейде стоят, у берега мелко. Да и лед, бывает так, шо все лето у берега стоит, не уходит. Так им даже лучше, когда лед. Они в нем проходы делают и «северянки» по этим проходам в любой ветер туда-сюда ходят. Но, когда водку грузят, то, бывает, что они обратно не сразу поспевают. Бывает, шо задерживаются. Движок у них глохнет, обычно. Могут и пару дней чиниться. Это как настроение будет. Не, ящики заколоченные, но они ящик-то шарахнут и каски подставляют. Веселый народ, ага.
Меня раз послали на этой «северянке» сопровождающим. Это чтоб меньше воровали — сопровождающих сажают. Ну и от ГМО тоже посылают для этого. Ага. Ну, подходим к борту, сгружают нам 130 ящиков, и эта прошмандовка, шо там командует, сует мне бумажку: «Распишись». Я смотрю, шо там написано: 180 ящиков. «Ты шо, подруга, шо ты мне даешь? Я шо — считать разучился? Грузи еще полсотни ящиков и все я тебе подпишу». Та смотрит на меня как на больного: «Ты новенький что-ли? Оно и видно. Ладно, давай подписывай, не морочь голову». «Не, подруга, ты давай грузи и не считай меня за придурка». «Ну и хрен с тобой!» И ушла.
Тут «северянки» подходят со всех сторон, свои меня кроют, с других орут. Я как в окопе, х-хе-х. Ну, короче, слинял. «Давай, — говорю, — твои бумажки. И подписал: Зайцев, Зайцев, Зайцев. А моя фамилия — Зубов. Тока «северянка» к пирсу подошла, я прыг на берег и ходу. Прямо на передающую. «Ищите, — Думаю, — Зайцева…»
А когда картошка приходит, тут даже райком круглые сутки на причале, с каждой машиной сопровождающий , и еще от причала до складов «газики» за ними ездят, шоб не свернули куда. О, как обкладывают, заебись! И все равно до хуя картошки на склад не попадает. Вот тут менты и отличились. Поймали главного вора — меня. Х-хе-х.
Ага, ну ладно. Протокол написали. «Придешь послезавтра к девяти». «Ладно, приду». А куда я на хуй денусь? Женка забегала как ошпаренная. Но я не знал ничего. Она им там и то, и се. И шо мать у него больная и еще шо-то там напиздела. Но они до хуя этого каждый раз слышат, я так думаю, и шо к чему просекают. А я ж ни хуя не знал.. Ага, прихожу. Тот мне говорит: «Принес?» «Чего, — говорю, — принес?» Тот видит, шо перед ним валенок сидит. «Подпиши вот здесь и здесь и иди, подумай. Придешь завтра к девяти». «Ах ты ж, — думаю, — блядь! Это он же ж взятку хочет получить. А сколько ему дать? Меньше стольника нельзя, может обидеться. Да, блядь, дорогая картошечка получилась». И что-то так мне стало противно с этим говном договариваться, шо я решил его на хуй послать. Ага, прихожу к девяти и смотрю на него. А вокруг же люди. Он и так, и сяк, и «подождите», и «пройдите туда». Потом опять: «Принес?» «Чего?» » Ну ладно, парень, твое дело дрянь, в суд будем передовать», Ну и передал. Я, правда, и тут думал выкрутиться. Судья со мной так, по-простому: «Собирай народ, будем тебя в коллективе судить». «Ну, — думаю, — заебись! Коллектив меня осудит, я до хуя раскаиваюсь, квакнем потом и пиздец», Бегал, как мудак, народ собирал. Судье этому машину доставал, это ж на передающей суд был, в красном уголке. От мудак же ж, х-хе-х! Судья этот обосрал меня с ног до головы и припаял полтинник штрафу. И прославился я на все ГМО.»
Рассказ о курицах
Сейчас у нас этих кур навалом: синие — американские, красные — французские. Ну, этикетка, конечно, пакеты эти я в виду имею. А раньше-то не было, ага. Ну вот, хожу я по Магадану, один день у меня свободный остался. Гляжу — очередь. Не слишком большая, но ничего так… «Че дают?» «Кур», Ну, день у меня свободый, а женка обрадуется. Презент будет. А зима ведь, мороз — тридцать градусов. Но народ стоит. Ну и я встал. Ага, стою… Смотрю: парень рядом подходящий. Пошли, взяли флакон, зашли в подъезд — квасим. Так тока, ходим иногда к очереди, шоб не забывали. Ну, забалдели слегка, курим. Он парень интересный оказался, летчик. Пиздим. Мне интересно, ему интересно. Еще бутылочку взяли. Пошли в очередь — шо такое? То по восемь кур давали, а то по четыре стали. Встали, стоим. Ага, ну взяли мы по две курицы — довольные. Шесть часов стояли. А она сзади кричит: «Все, все — кончились куры», Ну, заебись, мы еще довольней.
Прихожу в общагу, а там гудеж! Квасят по-черному. Там шо я со Шмидта, так я бедняк. Там народ с приисков, он эти деньги не считает. Один телегамму получил, что у него дочь родилась. Так притащил два ящика коньяку. Марочного. Да еще в ресторане взял, поздно было. «Шо, — говорит, я виноват, шо мне телеграмму поздно дали?2 И квасят. А тут я со своими курями. У меня самолет утром, так мне ж надо чтоб они до утра не разморозились. Я давай к форточке, они на меня: «Закрой, дует!» «Отнеси их на хуй в холодильник и садись, мозги не компостируй!» «Забуду же, бля буду», «Ни хуя, напомним», Ну сели, а через четыре часа мне в аэропорт. Приехали. Пить захотелось. А пива ж везем под завязку. С Магадана всегда пиво везем. Полез я в сумку; пиво есть, а где курицы? Ах ты ж,, блядь! Даю ребятам паспорт — регистрируйте, я в Магадан. До вылета чяаса три, до Магадана — шестьдесят километров. Выскакиваю и на такси. А их на стоянке полно. Я раз — в первую: «Гони, шеф!» Тот сидит спокойно: «Куда?» «В Магадан и обратно». «Сколько дашь?» «Как, бля, сколько? Я ж туда и обратно. Ну, двадцать пять…» «Пятьдесят!» «… да ты что — хуев объелся? Ну тридцать». «Не поеду». «Сорок!» «Да что ты из-за чирика торгуешься?» Ага, так он меня на этом купил, что я решил: а хули я буду с ним из-за чирика тут лаяться? Ну, деньги вперед, дал ему полтинник — погнали… Раз, блядь, сломался. Нук, то-се, починил, едем дальше. Подъехали к общаге, я давай эту бабк будить, все ж заперто, ночь. Выдрал своих кур из холодильника, бегом обратно: «Поехали». «У меня бензин кончился», Поехали на заправку. Ну, обратно в аэропорт. Подъезжаем. Там мои двое уже ногами сучат: «Ты где, падла, посадка кончается!» Я хвать — шапки нету! Это ж не комната, машину обыскать недолго — нету шапки. И вроде я ее там не снимал, в общаге. Что он, бля, сидит на ней что-ли? Ну ладно, бегом в самолет и в Певек. А там, бля, нелетная погода. И на четыре дня я там заторчал.
Ну, сижу в аэропорту, в этом зале ожидания ебаном. Народу — до хуя. Ага, а куда куриц? Повесил их на улице и ходил, как мудак, проверял. Думал, если возмет кто, догнать успею и убью, падлу. На другой день встретил знакомого, взяли флакон, поехали к нему и сожрали этих кур.
— Если бы твоя жена знала, какие муки ты принял из-за этих кур, она бы тебя на руках носила.
— Да? Она б сказала; «Вот ведь какой ты мудак, шо тебя все наебывают всегда», Ага. Теперь этих кур навалом. А раньше-то не было.
Комсомольское собрание
Ага. Собрание у нас было. «Интернационализм и молодежь».Выступала одна пизда. Тридцать минут пиздела. Я тока одну первую фразу запомнил: «Мы живем в эпоху коренных изменений…» Ага. Ну потом: «Какие вопросы?» Я встал и говорю: » Я сейчас тридцать минут тебя слушал, а запомннил тока первую фразу — про коренные изменения. Назови-ка мне хотя бы пару изменений. Коренных».»Шо ты ко мне приебался?!» — ее ответ. Х-хе-х. Я говорю: «Ну, все ясно. Давай тогда хотя бы скажи так это…У нас сегодня там тема: «Интернационализм и молодежь». Что-нибудь по теме — пиздани…» «Шо ты ко мне приебался?» «Ну, тогда все ясно, — говорю, — вот потому я к тебе и приебался, шо шо жалко время, шо полчаса пиздела ты. И не по толку.» А сидят же ж с райкома, с хуйкома, понял? Я говорю: «Раз уж собрались попиздеть, так давайте попиздим. Кто шо думает. Вот допустим, я думаю, — говорю, — так: как говорится — лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. А увидеть — хуй нам дают. Молодежь туда хуй пускают, — говорю. — Вот и весь коленкор».»Как не пускают, что ты говоришь?!» А я говорю: А так…» А тут же сидят же эти, которые путевки покупали. А их же справками заебали на хуй. Одного — шо у него давление большое. Шо он, сука, с таким давлением работать может, а в Польшу он, блядь, не может. У него давление большое. Не пустили. Второг — вот он сидитЮ говорю, — так заебали справками, шо он заебался нахуй. В конце концов шо фотографии надо делать на како-то там фирменной бумаге… как же она называется, блядь?…Какая-то такая бумага… от… Потом мы нашли ее в комиссионке. В уцененке, вернее. А там ее нет, в фотографии.Да и вообще фотография у нас такая вшивая, ебать ее в сраку.Один у нас снимался десять раз, блядь, на паспорт! Х-хе-х! То крокодилом выходит, то вообще… что-то неясное. Тот фотограф этому мужику пиздел-пиздел: то вода плохая, тоеще что.
А другой говорит: «А меня вообще не пустили. Сказали: «У тебя жена не комсомолка. Возраст комсомольский, а не комсомолка…»» Я говорю: «А кто из нас там был? Какой, в пизду, «Мир и молодежь?» Нас же ж вообще туда не пускают, — говорю, — молодежь. Так может вы нам что пизданете?» — говорю.
Ну тут они все: «Чок — чок — чок». Выступил один. С райкома. «Вот ты не прав. Вот если ты читаешь журнал «Молодой коммунист» — там статьи печатаются не только советских авторов, но и зарубежных. Поэтому ты можешь судить по ним». Я говорю: «Слушай, друг… — я обычно под балдой… ну не под балдой, а так — поддам всегда, когда на собрание иду. — Слушай, я скажу тебе так. Вот мне надо интервью взять. Я возьму у ста человек. девяносто девять скажут: «Это хорошо, это добро». А один, пидарас, найдется и скажет, что это говно. Вот я это интервью в газете помещу и скажу, что это — говно. Понял? Ни хуя эта газета ни о чем не говорит и вообще, — говорю, — я этому не верю».
Ну потом мне за эту хуйню выговор вкатили по комсомольской линии. Ага. Но кое-что я с этого поимел. Дивиденты, ага. Надо было бабам на 8 марта подарки дарить.У нас три бабы работают. Ну что покупать — хрен его знает. Ну собрали мы сто рублей. Назначили меня — купить бабам. Я туда — сюда, раз, блядь, в быткомбинат. Есть тут у нас, «Северные сувениры» называется. А там одна хуйня. Я раз ее спрашиваю; «Так и так. Сделай, подруга. Надо. На 8 марта». Она раз — на меня: «Ах, это вы! А сколько вам надо?» «Три штуки». Раз — достает. Плачу, все… А потом говорю: «А что это ты мне — презент?» «А ты мне очень понравился!» Ух ты, блядь! Приятно, конечно… «А где это я так тебе понравился-то?» «А вот я у вас там была приглашенная, на этом собрании. Там все по бумажке, а ты так все и выпалил, все, что думаешь. Я правда промолчала, ни хуя не сказала, но ты мне дико понравился». «Ну, бля, заебись! Хотя бы за подарки — спасибо!» Вот видишь, если бы я там не пиздел — хуй бы подарки купил.
Что делать с бабами?
Да мы никогда нормальной супружеской жизнью и не жили. Или мы самые счастливые, или — жопа к жопе. Это ж, блядь, такой характер. Да и вообще… Ей хочется мужика покрепче, поприличней что-ли, я так понимаю. Вот когда мы вместе идем, все почему-то улыбаются: «А-а, Зубовы…» Он ж тут первой красавицей себя считает и хочется ей, чтоб рядом мужик был — о! Я понимаю, но хули… Вот еще когда там в коммуналке жили, как-то на кухне сидим, она дает мне банку: «Открой». Знаешь, такие венгерские банки, на крышке написано: open-close. Я тыр-пыр — не могу открыть. И так, и с тряпкой — не могу. Сосед заходит, она ему: «Открой». Он тока: чпок — открыл. Она: «Вот это мужчина!» Так она меня обидела тогда… Я потом его так и звал — «открывашка».
И вот сколько я смотрю на других — везде одинаково. Бабы охуели. У тех, что постарше еще не так, хотя тоже… А вот наш возраст — это пиздец! Это орут, это командуют, это хуй знает что. Я только одного мужика знаю, который от своей бабы никакого говна не ждет. Эта баба у нас раньше работала. Хорошая баба. Но какая-то… я больше таких не встречал. В теле, пышная такая. Молчит, улыбается, делает все, что надо. Нет, не дура, нет. Но спокойная — как слон… Знаешь, есть такой прибор — мегаомметр? Ручку крутишь, а на выходе 500 вольт. Ну я нашим бабам говорю: «Возьми провода в руки!» Она берет. Потом ручку крутанешь слегка — она завизжит и бросит. Ага. Ну вот — даю этой самой бабе провода, кручу — ни му-му! Я сильнее кручу — стоит как столб. «Поплюй, — говорю, — на пальцы». Поплевала. Я снова кручу. Изо всех сил. Ни му-му. Все ясно: прибор испортился! Проверяю тестером — 500 вольт. Снова ей даю: «Поплюй на пальцы!» Поплевала. Я кручу, аж в пот бросило. Она — ни му-му. Спрашиваю: «Чувствуешь что-нибудь?» Она ж не догадывается, дура, что я ее током пытаю. «Вроде ничего, — говорит, — не чувствую» . «Ну, — говорю, — ты и… Как только муж с тобой…»
Да не пизди, если бы мне такие нравились, я бы на такой и женился. А моя… Не, тридцать ей точно не дашь. Но характер… Это ж, блядь, азиатская кровь. «Ты, — говорит, — меня знаешь. Чего мне надо, я того добьюсь». Ага, сиди, значит тихо, жди команды. Или еще: «У тебя теперь семья. Ты должен все забыть!» Не, я понимаю, шо когда я холостой был, я на всех хуй клал и шо мне делать ни у кого не спрашивал. Ну ладно, женился. Я так понимаю: зарплату не пропивай, с чужими женками не спи, с дочерью занимайся. Ну там и по дому — шо надо. Она ж, блядь, решила, что я — ее собственность. Хуй ты угадала! Не, я тебе тока один случай расскажу, ага. Ну, значит это — поругались. Но не сильно, а так, средне. Она — раз из комнаты. Мы тогда еще в коммуналке жили. Я потом на кухню выхожу, а соседка говорит: «С тебя бутылка», «Это с каких хуев?»- спрашиваю. Оказывается, моя пиздошка сразу на кухню и раз — ковшик на плитку, воду кипятит. Соседка смотрит: что за хуйня? «Ты чего, — спрашивает, — Ирина?» «А щас я ему дам ума!» Ну, соседка не дура оказалась. «Правильно, — говорит, — все они сволочи, учить надо. Тока не так. Ты подумай, шо потом будкт…» Отговорила, короче. Вот, блядь, шо такое азиатская кровь.
Или у Борьки баба — это вообще пиздец. Она у него в садике работает, заведующей. Так матершинница — еще хуже меня. Я Борьку спрашиваю, он: «Это она чтобы на работе не ругаться». И вот раз сидим в столовой: я, Борька, Тимон, ну и еще там. Там у них своя столовая на передающей, хохлушка одна готовит. Ага, сидим, обедаем, раз — эта заходит. Стала в дверях и смотрит на Борьку. «Щас, — думаю, — дырку в нем прожгет. Тот: «Ты чего, Галя?» «Я тебе сказала быть дома в два пятнадцать и не позже. А сейчас уже два двадцать!» «Ну ты же видишь, щяс доем и прийду…» «А-а, ты ни хуя не понял! » И раз — тарелку ему на голову. Ну, пиздец. Все затихли и не дышат. А Борька эти макароны собирает: «Ну что ты, Галя, ведь так же нельзя…» Ух, как бы я ей заебошил!
И таких историй я тебе до хуя рассказать могу. Ага. Вот хули ты станешь делать? Да брось ты хуйню говорить, шо ты ей объяснишь? Не, бля, пиздить надо!о
https://yandex.ru/video/preview/?text=%D0%BF%D0%BE%D1%81%D0%B5%D0%BB%D0%BE%D0%BA%20%D0%BC%D1%8B%D1%81%20%D1%88%D0%BC%D0%B8%D0%B4%D1%82%D0%B0%20%D1%87%D1%83%D0%BA%D0%BE%D1%82%D0%BA%D0%B0&path=yandex_search&parent-reqid=1663672359253215-8467183076461246912-vla1-3137-980-vla-l7-balancer-8080-BAL-4858&from_type=vast&filmId=314076800467943584